В начале фильма обозначилась одна из центральных тем: противостояние патриархального общества и современной цивилизации. И изначально даже испытываешь симпатию к этому архаичному, суровому обществу, способному ответить на вызовы цивилизации. Триер иронично рисует этот вызов и этот отклик: приезжий парень на глазах старейшины выпивает одним глотком баночку пива – старейшина также не отрываясь и не напрягаясь выпивает стакан мутного самогона. Приезжий юнец сдавливает в кулаке жестяную баночку и с ухмылкой смотрит на старейшину. Старик в этот раз напрягается и в его кулаке лопается стеклянный стакан. Так может архаичное патриархальное общество (которое мы потеряли) и было населено настоящими людьми, титанами, способными выстоять в сложных природных условиях, усмиряя плоть и ведя при этом неторопливый диалог с Богом?

Оказалось, нет. В этом обществе главной является задача усмирить плоть, избегнуть мирских утех, жить в страдании, стойко пронести свой крест, а попутно — жестоко осуждать тех, кто не смог или не захотел так прожить. Осуждать вплоть до того, что на кладбище, перед погребением, пастор, посовещавшись со старейшинами, говорит: «Да, усопший был грешником и направляется в ад». Это они выписывают билет в ад, не утруждая божий суд. Ведь это так очевидно – усопший в жизни не демонстрировал надлежащего уныния, не устоял перед мирскими радостями. Ярким символом этого патриархального общества является храм без колоколов. Даже колокола для них слишком радостны, слишком чувственны (примечательно, что Бесс в состоянии эмоционального напряжения бежит к гулкому индустриальному сооружению и стучит в него трубой – проявляет вовне чувства, сообщает о них миру). «Зачем нам колокола?», — говорит один из местных, — «они не нужны, чтобы славить Господа». Всё должно быть тихо, мирно, смиренно, спокойно. А приезжий юнец констатирует: «без колоколов – скучно». Для многих из нас – зачем ещё ходить в храм, как не за эстетическим удовольствием?

Примечательно также, что на вопрос старейшины, обращенный к Бесс перед свадьбой – «Можешь назвать хоть что-нибудь хорошее, что дали нам приезжие?», та отвечает: «Музыку!». Музыка как непосредственное проявление, излитие чувств – и глубоких, и простых, и негативных, и положительных – любых. Патриархальное же общество избегает проявления эмоций, даже женщины, даже матери, даже в экстремальных ситуациях — достаточно вспомнить рассудительную речь матери накануне падения Бесс.

Ян, жених Бесс, это представитель совершенно другого мира, современной цивилизации, обязательно рвущейся к тем радостям, которые предоставляет тело. Он любит Бесс. А Бесс для него — это её тело (и для себя самого он – это его тело). Бесс понимает, что до этого любили не её. Любили её слова, любили её поступки – когда они «правильны». И все вокруг в её фарисейском обществе любят не людей, любят правильные слова и правильные дела. Но как можно любить не человека? – недоумевает она в храме.

Впервые любят её. Любовь для Яна – это как раз любовь плотская, это секс и другие радости тела. Но когда Ян парализован, он с каждой секундой всё тяжелее чувствует, что не может любить. В попытке вернуть, вспомнить любовь он провоцирует Бесс на сексуальные интрижки, чтобы хоть в её рассказах быть причастным к любви. К той любви, которую он знал до этого, к любви телесной. В любовь без тела он не верит, как и вся наша цивилизация и я с ней.

Бесс же видит другой путь, отличный от пуританского избегания тела и от полного сосредоточения на нём. Бесс ведёт диалог с Богом. Экзистенциализм говорит нам об обязательности такого диалога для каждого человека хоть раз в жизни, хоть в пограничной ситуации, чаще всего – это голос совести. А те, кто явно слышат чужой голос и идентифицируют его как Чужой – те или пророки, или психи (собственно, «психически неуравновешенный человек» это «человек добросердечный», — говорится в судебном фарсе в последней главе). Псих ли Бесс или блаженная – неважно. Вспомним, как Сартр прекрасно трактует библейский сюжет об Аврааме, который на старости лет услышал повеление Бога принести в жертву любимого и единственного сына. Сартр говорит: у Авраама была — не могла не быть! – тень сомнения. Он сомневался не в том, что слышит чужой голос – он сомневался в том, Чей голос он слышит: Бога или дьявола. Бесс умирает со словами: «наверное, я всё поняла неправильно». Она тоже сомневалась в том, что слышит голос Бога. Сомневается и зритель до последних кадров фильма.

Главный вопрос фильма – что значит любить. Любят ли фарисеи, восхваляющие унылую святость, подавление радости и плоти? Ведь суть религии – любовь? Любим ли мы, в нашем мире, погрязшем в чувственных удовольствиях? Ведь интенция всех наших поступков – любовь?

А Бесс – любит. Как? Интересно, что в Ветхом завете содержится призыв «возлюби ближнего, как самого себя», то есть критерием любви служит любовь к себе. А в Новом завете Христос призывает «любите других, как я возлюбил вас». Бесс так и любит, принеся себя в жертву. Путь Бесс – не для всех. Путь пуританского лицемерного общества окончательно отталкивает в конце. Путь Яна, путь современного мира, нам ближе. Кстати есть в нём два персонажа, которые любят Бесс (не так, как Ян) – не случайно они врачеватели – доктор Ричардсон и вдова брата Бесс.

После смерти Бесс происходит чудесное исцеления её вдовца. Ян излечивается. Ян снова в теле. Ян начинает что-то понимать: тела Бесс уже нет, а он её по-прежнему любит. Чтобы избежать позорного погребения, он с друзьями вытаскивает тело Бесс из гроба, чтобы спустить его в море. И вот тут наконец проясняется название фильма. С самого начала мне неясно название фильма: «рассекая волны» у меня устойчиво ассоциируется с виндсёрфингом. Breaking the waves можно бы перевести как «разбивая волны», думаю я в этот момент.

Последней главе фильма предшествует, как и каждой другой главе, маленькая заставка (которая много может сказать внимательному зрителю с воображением). Последняя глава называется «Похороны Бесс», на заставке – мостик на другой берег (ведь символ!). На заставке ещё – ручеёк, речушка, впадающая в море (разбивающая на ней волны?). Тоже символ, тоже образ: все мы – ручьи, речушки, все мы всю жизнь тоскуем по всеединству, всё мы после смерти сольёмся в одно море, чтобы потом — может быть — снова выпасть дождём (как «Плачущий луг» Ангелопулоса). В стихах Суинберна это звучит как «но верю – все сольются реки когда-нибудь в морскую гладь». В гладь! Может Бесс всё-таки «сгладила волны», а не разбила их, поскольку наутро над тихим морем звучит колокол. Это Триер и Бесс дают нам знать, что услышали тот самый голос!

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 3 849