О повседневности, философии и истории – наша беседа с Андреем Лустенко, заведующим кафедрой философии ВНУ.

– Андрей Юрьевич, история делается на наших глазах, а мы никак не поймем – как делается история. Более того: кажется, все просто отвернулись от нее. Если для человека XIX века было свойственно историческое мироощущение во всем («Не посрамим отцов» и «Как на нас посмотрят потомки?»), то сейчас его – «как отрезало», кругозор словно сузился до границ «моего дома – моей крепости» с бесконечным «квартирным вопросом».
– Часто историю и подробности индивидуальной жизни разделяют жестко, дуалистически. Хотя события делают люди, единичности, а события истории влияют на повседневность, принудительно или добровольно. Когда мы говорим о каких-то событиях своей жизни, мы в принципе употребляем те же понятия, ценности, категории и идеи, с точки зрения которых мы выделяем некие события большой истории, политической истории. Брак или развод в жизни человека, революция или контрреволюция в жизни государства – имеют одинаково радикальное значение: система следовала по прямой, затем отклонилась – берем ли мы в качестве предмета индивидуального человека или государство. Единичное существование глубоко исторично.
– А в каком моменте история становится философией?
– Хотя история и философия глубоко пересекаются между собой, они друг другу не тождественны, и часто люди, хорошо знающие историю, плохие философы истории, и наоборот. История занимается фактами и датами, и она права в этом, тогда как для философии первичным является смысл. Если исходить из события, то смысла не видно. Это просто смена одного народа другим, одной партии другой…
– Тогда, от противного, можно заключить, что «если исходить из смысла – события не видно». Для философии возникает соблазн оторваться от истории, уйти в собственные построения, в волюнтаризм.
– В истории волюнтаризм не является чем-то негативным! Скажу парадоксальную вещь: история всегда делалась тем, что известно из курса литературы – «Contra spem spero», то бишь «без надії сподіваюсь». Ведь люди всегда шли на баррикады не за те или иные факты, а за те или иные идеалы, за то, чего в данный момент еще нет, но оно должно быть. Это и есть волюнтарное измерение истории.
– Следует за случайностями находить скрытый смысл?
– Случайность, которая в итоге привела к масштабным изменениям, вовсе не случайна. О Наполеоне говорят, что он проиграл Ватерлоо из-за насморка, и это случайность. Но если империя Наполеона разваливалась, это не случайность, а историческая закономерность. Если бы его насморк противоречил логике истории, т.е. если бы империя была жизнеспособна – окончилось бы иначе.
– Но смысл истории – это всегда упрощение, приближение, схематизм, наконец. Любое событие имеет как бы в зародыше огромное число возможных смыслов, толкований, – да еще столько же можно просто выдумать или притянуть за уши. Говоря о событиях дня сегодняшнего или вчерашнего – о той же Оранжевой революции – следует признать, что мы не можем понять их смысла. Слишком много шума, разрозненных фактов, кричащих и убеждающих голосов. Можно бы надеяться, что «время покажет». Но опасаюсь, что когда пройдет время, станет ясной не историческая истина, а просто одно из возможных ее пониманий победит другие. Конечно, при случае, если изменятся обстоятельства и политическая конъюнктура, все можно будет «переписать», как нужно.
– Возможные понимания, скорее, не отсекаются, а обогащаются содержанием. Если были сторонники и противники Оранжевой революции, умеренные и радикальные – все эти позиции остались и сейчас. Но каждая из позиций имеет на своем вооружении историю прошедших лет. Пониманий не стало меньше, они просто обогатились. Если в то время понимания были связаны с прогнозом на будущее, то теперь они вооружены уже прошлым.
– В прошлом веке появилось то, чего никогда не было ранее: средства массовой информации, которые создали особенную среду для неограниченного распространения слухов, домыслов, подтасовок. Можно ли в связи с этим говорить о наступлении своего рода «исторического хаоса»?
– Скорее, это информационный хаос… Да и не хаос тоже. Если мы имеем большое количество источников информации, то это, конечно – проблема. Но все равно человек вырабатывает свою устойчивую позицию. Это скорее именно проблема культуры ХХ века, проблема постмодерна. Это касается не только истории и политики, но и всех областей деятельности. Человек XIX века мог всю жизнь сидеть над одной книжкой, а мне в Интернете доступна вся мировая литература, и я все время нахожусь под серьезным психологическим прессингом: хвататься мне за это или за это. Но человек же должен находить в этом хаосе свою нишу, свою линию, пытаться отличить правду от неправды и полуправды. Это проблема культуры и интеллектуального познания, и вызывает необходимость перестройки человеческого сознания. Исходя из информационной перенасыщенности, к умению манипулировать информацией выдвигаются совершенно новые требования.
Да и ведь не каждый человек сталкивается с этой проблемой. Многие защищены от нее просто в силу ограниченности каналов связи. Смотрят один канал телевидения, и все.
– Но это уже состояние искаженной реальности. Они просто подпадают под один определенный канал воздействия.
– Совершенно верно.
– Возьмем, например, проблему арабо-израильского конфликта. Казалось бы, информация не ограничена, а разобраться с тем, что происходит, только сложнее – как говорится, «концов не найти».
– Но это касается только области отношений, позитивных или негативных, а факты остаются фактами. Например, бомбардировка остается фактом.
– Ровно до тех пор, пока она не становится видеосюжетом.
– С другой стороны, а как от этого отойти? Ведь СМИ не виноваты. Что есть информация – это некая логическая форма… В различии-то позиций виновата не информация, виновато не то, что мы по Интернету можем узнать это, это и это. В основании всего лежат люди. Те, которые считают, что война – это естественно, или те, для кого мирная жизнь – нормальный способ существования.
Возвращаясь к началу нашего разговора. В разные времена и в разных культурах сама повседневность воспринималась по-разному. Для сегодняшнего дня наиболее адекватным определением категории повседневности будет как раз информация.
– Одна из модных постмодернистских игр – «в историософию», где история пишется как художественное произведение, «от ветров главы своя», где критерий истинности – занимательность. Потом, уже со ссылкой на эти вымыслы, выстраиваются новые, и ссылки придают им наукообразность, позволяя доказать что угодно. Это Фоменко, Коныгин, десятки других гениальных историков…
– Фоменко абсолютизирует один факт: в человеческом сознании символ, символизация, какие-то подобия занимают огромное место…
– … и эти символы он экстраполирует на историю.
– Абсолютно точно! Если кого-то назвали «второй Христос», значит, это и есть воплощение Христа. Это непонимание фундаментального принципа анализа, даже не философского или исторического, а просто гуманитарного. Конечно, это тупиковый путь.
Хотя всякая история и политика может мифологизироваться, и сейчас это особенно часто происходит.

Беседовал Виталий Дорофеев

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 648