В конце восьмидесятых — начале девяностых та русская поэзия, которую люблю я (вот вам лирическое высказывание, кстати), умерла. В общем-то примерно в один год с Бродским. Русский рок, уродливый правопреемник русской лирики, еще некоторое время вякал нечто вроде “мы”.

“Стрелять в спины наших отцов”

“нас сомненья гнетут”

“мы, идем мы, тверже шаг”

“мы все поем о себе, о чем же нам петь еще”

И, наконец:

“Завтра мы идем тратить все твои деньги вместе”.

Потом были девяностые и нулевые — никакие в смысле лирики времена. Поэты — подчеркну, те, кого я знаю, и в том числе я сам, проблему “Я” старались обойти по объективным причинам: внутренняя духовная жизнь ушла. Все стало слишком зависеть от внешних обстоятельств. Грубо говоря, все и вся стало зависимым. Страна зависима от нефти. Невероятно выросла зависимость человека от разного рода наркотиков. Я не буду сейчас подробно на этом останавливаться. Богему, поэтов, в частности, такой зависимостью не удивишь. Но поэт, чувствуя всеобщий тренд, вынужден был в силу таланта либо плыть по течению, отдаваясь его власти, либо опережать его. И, опережая время, убивать последние крохи своего “я”. Искусство стало бесчеловечным. В нулевых мне было гораздо интереснее писать о других людях, истории их жизни. Не о себе. Хотелось искать и ритма вовне. А это и есть зависимость.

В русской культуре вообще “я” произносили только с добавлением “раб божий” или “я, Андрюшка, челом бью”. То есть с обязательным уменьшителем после “я”. Только царь говорил про себя: “мы”. Западная мода “якать” пришла в наши дворянские гнезда с сентиментализмом, романтизмом, байронизмом. А сейчас ушла вместе со всеми -измами, потому что, во-первых, все когда-нибудь уходит, а во-вторых, “я” для поэта перестало что-либо значить. И вплоть до конца нулевых только постмодернист мог позволить себе сказать “я”, прикрываясь этим “я” для своих темных делишек.

Вера Павлова может сказать:

“Почистила зубы / Больше я этому дню ничего не должна” —

потому что здесь презрительное и насмешливое отношение к миру рифмуется с неспособностью мира принять человека таким, как он есть, безо всяких одолжений со стороны человека. А лирическое высказывание в чистом виде потеряло смысл.

Поэт Всеволод Емелин может сказать:

“Я биографию страны / учил по винным этикеткам” —

а сказать “Я памятник себе воздвиг” не может. Не потому, что слово “воздвиг” мало теперь употребляют, а потому что кто такой Емелин, чтобы мечтать о памятнике? Кто вообще такой Емелин, чтобы говорить “я”?

Читатель начинает задавать такие вопросы, но раньше читателя такие вопросы задает поэт.

Когда поэт Дмитрий Пименов кричит:

“Я из темниц подземных / Ужасный слышу стон” —

читатель понимает лишь то, что человек, написавший это, безумен. Современность очень практична. До самой своей последней “наны” современный человек просчитан, и известно, что каждой “нане” можно предложить купить, чтобы она заткнулась и сидела тихо. Поэт Пименов действительно лечится, читатель не дурак. Читателю непонятно, как кто-то в наше время вообще может говорить “я” и что-то там чувствовать, поэтому личности в искусстве пора натянуть на голову балаклаву, чтобы его не узнали и не купили. Так и поступает модная современная молодежь — она занята анонимным искусством. Пишут на заборах и стенах слово “Зачем?”. Прыгают где-то на резинках, рискуя разбиться в лепешку.

А общество пришло к простой мысли, что нет ни “поэта”, ни “не-поэта”. Тем самым, упростив все до первоосновы, протоматерии, растеряв все божественное. Я бы и сам, может быть, думал так, но мне что-то мешает.

Источник: Журнал «Знамя» — №11 — 2012

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 662