Жил-был…

Обычно фразой «жил-был» начинаются все сказочные, фантастические, невероятные истории. Наш рассказ именно такой, хотя свидетели тех событий и не разглядели в них ничего необычного, и на то были причины. Во-первых, неизвестны подробности. Во-вторых, — главное действующее лицо. Ну, а в-третьих, история еще не окончена.
Жил-был в обычном городке, где все улицы носят имена деятелей давно минувшей эпохи, в доме номер тринадцать по улице (конечно же) Ленина, в обычной двухкомнатной сталинке, госчиновник Николай Николаевич Кошкин. Знакомые звали его Николаичем, а то и вовсе Колей-Колей.
В один прекрасный день… В общем-то, для Николаича день и не был прекрасным, день как день, но так обычно происходит завязка, особенно в фантастический историях — в один прекрасный день что-то происходит. Поскольку «прекрасный день» — понятие растяжимое, уточним: имеется ввиду вечер.
Так вот, в один прекрасный день, точнее, 25 апреля вечером Николаич начал слышать голос.
Это был вовсе не тот голос, что приказывает не совсем здоровым людям делать не совсем хорошие вещи. Николаич был абсолютно уверен, что пребывает в здравом уме (впрочем, кто из сумасшедших думает иначе?). Однако подтверждаем: голос не был галлюцинацией, и Николай Николаич был действительно здоров, во всяком случае, тогда.
Первым был сдавленный смешок из ванной. Николаич как раз шлепал из кухни, неся на тарелке ароматный горячий бутерброд. Услышав шум, заглянул в совмещенный санузел (кстати, достаточно большой, таких не бывает в квартирах «улучшенной» планировки). Послышалось бормотание за спиной. Он настороженно обернулся и, прищурившись, окинул взглядом лежащую в полумраке прихожую. Прямо перед ним, в конце длинного коридора зияла темной щелью дверь в спальню, откуда, вероятно, и раздавался шум. Внезапно где-то совсем рядом раздался такой жуткий шепот, что поздний ужин выскользнул из рук вместе с тарелкой.
Иному человеку, возможно, такое происшествие не показалось бы необычным. Ну, мало ли что может шуметь. Ветер в вентиляции, скрипучие половицы, беспокойные соседи, в конце концов. Но, собрав осколки разбитой посуды и пройдясь по квартире, Николаич исключил все очевидные источники звука, в том числе жену Людмилу Львовну, кота Василия и телевизор. Он был, своего рода, исследователь, и вполне допускал, что голос мог иметь не совсем обычную природу. Это пугало до чертиков.
Совершая обход помещения (ведь если не найти источник шума, то уж точно не заснуть), Николаич добрался до зала. Он обошел комнату по периметру. Сунул нос под каждое кресло, постучал по батарее. Напряженно вслушиваясь, высунулся на балкон.
- Коля, тебе что, делать нечего? – спросила сонно Людмила Львовна. Если муж совершал непонятные или ненужные действия, что случалось нередко, она всегда задавала этот вопрос: что, дескать, полезное занятие не удалось найти?
Людмила Львовна полулежала на софе, прикрытые глаза придавали лицу томное царственное выражение, она была словно располневшая греческая богиня, погрузившаяся в просмотр эпизода любимого сериала. Вьющиеся локоны, цвета воронового крыла, ниспадали на мощные плечи. Круглые перси мерно вздымались и подрагивали под тонким шелковым халатиком. Нельзя сказать, что она была толстой, скорее крупной, ширококостной. Она занимала столько пространства, что на софе попросту не было больше места, и Николаичу пришлось умоститься на пуфике.
Это было своеобразной иллюстрацией их пятилетней семейной жизни — Людмила Львовна по-королевски возлежит на своем раскладном троне, позволяя там, в ногах, ютиться Николаичу, заставляя служить, млеть от вожделения, и благодарить за возможность прикоснуться к мощному, жаркому телу.
Людмила Львовна и Николай Николаевич были контрастной парой. По сравнению с женой, он выглядел куда скромнее, и дело даже не в габаритах. Он не имел ни статной осанки, ни властного взгляда супруги. Знакомые Людмилы, такие же важные бизнес-леди, не понимали, что же нашла она в среднем, средних лет человеке, среднего роста, с пузцом, мягким волосатым телом, залысинами и картофельным носом. Разве что считать достоинством очень густые, толстые, начинающиеся на середине лба, а заканчивающиеся на веках брови, как две мохнатые гусеницы, украшавшие чело. Нет, в самом деле, брови были выдающимися.
Людмила Львовна положила пухлую ногу на колени мужу. Аккуратно, еле притрагиваясь, супруг погладил подъем царственной конечности.
- Людмила, ты не слышала ничего необычного? – спросил Николаич.
- Перегар от тебя слышала. А ведь понедельник… Больше ничего, — ответила сонно Людмила Львовна. Великолепные черные глаза укололи мужа и вновь вернули разомлевшую хозяйку к экрану. Она отдыхала, а отдых главы семьи – дело святое. Закончился очередной рабочий день. От усталости хотелось отключиться под аккомпанемент очередной серии «Секса и города».
На Николая Николаича появление странного голоса произвело сильное впечатление. Он был человеком мнительным, суеверным и достаточно трусливым. Сгорбившись на неудобном пуфике, он безуспешно силился вникнуть в сюжет телешоу. На душу легла неопределенная тяжесть. Не страх, скорее предчувствие.
У Николаича было хобби: часто – особенно на работе — занимался тем, что выискивал в интернете видеоролики, якобы содержащие паранормальные явления: странные записи камер наблюдения, видеорегистраторов, случайно попадающие в кадр операторам-любителям тени, светлые пятна, силуэты, самопроизвольно двигающиеся предметы и прочая, прочая, прочая. Рабочий компьютер и личный ноутбук были забиты гигабайтами видео – нет, вовсе не порно, а призраками, домовыми, йети, эн-лэ-о и прочей мистикой.
У человека помоложе интерес к паранормальному на том бы и закончился, но Николаич подошел к хобби обстоятельно. Еще в бытность свою учителем физики, он сдружился с трудовиком – Владимиром Борисовичем Косоруковым – Вовиком, разделявшим его страсть к «летающим тарелкам». К слову, в той же школе Людмила Львовна в свое время занимала должность директора. Тогда и была организована поисковая группа «Восьмое чудо света». «ВЧС» занимались поиском геопатогенных зон, «проклятых» мест и сбором страшилок из устного народного творчества. Никаких заметных успехов группа не добилось, и деятельность давно была свернута.
На каждой пьянке Николаич провоцировал знакомцев на околомистические беседы, восторженно внимал, а после компания непременно выслушивала не менее восторженные рассказы, сдобренные восклицаниями «Как?! Объясните мне, как такое возможно?!», и обязательным резюме «Все-таки не все тайны природы раскрыты…», после чего Николаич приглашал в гости посмотреть видео.
Из-за своего увлечения Николаич прослыл чудаком и знатным занудой, за спиной его называли «Кошкин – третий глаз». И, если бы не безусловный авторитет бизнес-леди Людмилы Львовны, Николаичу грозила бы полная социальная изоляция, и он превратился бы в одного из тех странных мужчин в очках на резинке, которые носят носки с сандалиями, собирают вырезки из газет и разговаривают сами с собою. Всю оставшуюся жизнь он бы снаряжал экспедицию в Гималаи на поиски снежного человека, и возможно даже занялся лозоходством.
И вот вдруг нечто странное происходит в собственной квартире. Нечто невероятное, необъяснимое, пугающее!
- Люд, так ты ничего не слышала? – искусственно бодренький голос Николаича подрагивал.
- Угу, — отозвалась Людмила Львовна. Глаза на секунду приоткрылись.
- Да-а-а, вот так акустика в доме, стены тоню-ю-юсенькие! Всех соседей слышно, да, Люд? Не спится же людям… – затараторил он, но был прерван низкочастотной вибрацией храпа. Людмила Львовна часто засыпала перед телевизором.
Николаич вздохнул и глянул во тьму коридора. Выйдя из комнаты, мелкими перебежками от выключателя к выключателю, обеспечил себе достаточную иллюминацию – свет горел во всей квартире. У спальни в нерешительности замер. Не входя в комнату, а лишь сунув руку за дверь, нащупал кнопку.
Едва Николаич уселся и скинул тапочки, как произошло нечто, чего он с ужасом ожидал: из-под кровати вдруг выскочил черный сгусток энергии, источающий ледяной могильный холод, отчего кожа покрылась холодным липким потом; комната наполнилась потусторонним адским смехом. Прежде чем стало ясно, что из спальни только что выбежал кот, по своему обыкновению выпрыгнув прямо из-под ног, Николаич обнаружил себя сидящим под одеялом, а в ушах звенело от собственного крика.
- Вот с-с-с-сука! – кота он ненавидел.
Василий был очень полным, толстолапым и круглощеким. Он имел блестящую, черную, как ночь, короткую шерсть (лишь грудка, носки и усы были белоснежными). Шерсти было столько, что Николаичу порой казалось, что она везде: на одежде, на каждой подушке, в каждой чашке и каждой тарелке.
Коля-Коля для Василия авторитетом не являлся.
Беспричинная вражда была давней и жестокой; было и дерьмо в туфлях, и полеты в окно, рваные штаны и расцарапанные в кровь ноги. Однажды Василий «случайно» отравился. Возможно, то был некачественный корм (на самом деле крысиный яд). Он облевал всю обувь, кресла, все ковры и даже обои, после чего впал в кому. Людмила Львовна три дня провела в ветклинике, где Василия чудом вернули к жизни. Николаичу популярно объяснили, что ежели с Василием случится беда, симметричного удара не миновать. «Вылетишь на помойку, и не стать тебе в этом городе даже занюханным дворником» — в завершение того памятного разговора сказала Людмила Львовна. Николаич вины, конечно, не признал. Но стычки надолго прекратились.
Перемирие длилось, пока Василий не приобрел дурную привычку – метить Коле-Коле в обувь. Тогда Николаичу пришла идея: поскольку Василий – кот домашний, пора бы его кастрировать. Людмила Львовна, естественно, была категорически против. Но Николаич не сдался. Однажды, пока супруга была в отъезде (что, к несчастью, случалось часто), кот, путем несложной операции, лишился тестикул. И, хоть он пуще прежнего принялся гадить в туфли обидчику, Николаич был отмщен. Людмила Львовна до сих пор ничего не знала о кастрации.

Он долго не мог уснуть. Некстати нахлынули дурные воспоминания. На рабочий электронный ящик несколько дней приходили и-мэйлы с угрозами. Дело не шибко серьезное, так, хулиганье. Стоило ожидать – кандидат в мэры, как ни как. Но некоторые авторы настолько ярко живописали свои действия, что становилось по-настоящему страшно.
Урчало в животе, и вспоминался явно несвежий греческий салат в буфете. Но особенно вспоминалась племянница, сиротка, бедная девочка! Осталась у нее одна бабушка. А какая Настенька умная! Отличница, собралась в институт. Как же мог он с ней так!.. Хотя, нет, не виноват — сама соблазнила, сама просила, умоляла, шептала горячо на ухо прямо здесь, на этой кровати…
Тяжелые думы, роящиеся в голове, в конце концов, сморили, и он погрузился в долгожданный сон.
Это была последняя спокойная ночь в жизни Николая Николаевича Кошкина.
Наутро он почувствовал себя хорошо отдохнувшим. Страх растворился с первыми лучами солнца. Успокоился желудок, улетучилось беспокойство. Притихла раздраженная воспоминаниями об инцесте совесть.
Осталось только гнетущее предчувствие, гаденькое колкое ощущеньце, не дававшее покоя, как комар потной летней ночью.
День прошел скучно. «Пентагон» (так еще при союзе окрестили огромное здание городской администрации), словно улей, монотонно гудел. Полдня Николаич промаялся за огромным письменным столом. Коричневые, обитые дерматином панели кабинета невероятно раздражали (зачем делать мягкие панели на стенах, что за глупость?). От компьютера уже воротило, и он решительно не знал, чем себя занять.
Уже под занавес рабочего дня в кабинете раздался звонок. Собеседнику повезло попасть сразу на Николаича, минуя промежуточный этап – секретаршу, которая уже три часа как ушла на обед.
- Кошкин! – гаркнул Николаич. На другом конце провода слышался непонятный шум, клацанье и скрежет, будто трубку возили по полу.
- Кошкин – извращенец и марионетка бандитская! Чтоб быть справедливым возмездье могло, лишь злом воздавать подобает за зло! – прошипел на другом конце провода странный сиплый голос.
Николаич вздохнул — опять запугивают. Набрав полные легкие, собрался было разразиться матюгами в адрес обидчика, но уже слышались короткие гудки. Угрозы по электронной почте — дело почти привычное. Но услышать недоброжелателя лично – совсем другое. Голос был полон ненависти, даже ярости. Жутковато.
И какая необычная формулировка. Николаич привык к гневным тирадам, отсылающим к истории, главной мыслью которых было «тогда таких как ты стреляли». Получал и простые лаконичные записки в стиле девяностых с обещаниями «покатать в багажнике». И даже матерные частушки. Странный звонок выбивался из общей картины.
«Марионетка бандитская и извращенец»… Марионетка-то ладно. Но извращенец… Какая поразительная осведомленность. Неужели Настенька посмела кому-то рассказать, промелькнула, заставив гулко биться сердце, мысль. Николаич тут же набрал номер племянницы. Однако выяснилось, что Настенька ни о чем таком ни одной живой душе даже не заикалась, две недели тому выехала из арендованной дядей квартиры, что подавала документы в несколько ВУЗов и поступила в столичный, что нельзя вот так надолго забывать о своей «Госпоже», и что, к слову, заканчиваются деньги.
Немного успокоившись, Николаич позвонил так же знакомому милиционеру, который обычно без труда вычислял телефонных террористов. Не дозвонившись со второго раза, плюнул и выкинул глупую угрозу из головы. Хотя, прояви больше настойчивости, он бы очень удивился: звонили из его собственной квартиры.
В тряской служебной «Волге» Николаич снова вспоминал Настеньку. В нем одновременно бушевали два чувства – вожделение и облегчение. С одной стороны, уехала – и хорошо. Нет человека – нет проблемы. Но эти губки, острые ноготки, колготки в сеточку, латексная одежда, холодная сталь наручников, каблучок, впивающиеся в спину, пристегнутый к трусикам инструмент… Нет, не стоит даже вспоминать… Укатила – скатертью дорожка.
Вновь ковырнула совесть. Денег надо бы выслать.
Машина остановилась возле дома. Прямо под окнами красовался бигборд: Николай Николаевич Кошкин в окружении стариков с медалями, внизу строчка из песни военных лет. На обратной стороне доски – он же, но с лопатой и приглашением на субботник. Коля-Коля покачал головой. До чего же ловкие эти дизайнеры! Если лопату в руках доводилось держать, то с ветеранами за всю карьеру ни разу не встречался.

Как и прошлой ночью, Николаич никак не мог уснуть. Опять лезли в голову глупые мысли и моделировались ситуации, которые, с вероятностью девяносто девять процентов, никогда не произойдут. Людмила Львовна похрапывала на диване – снова уснула под телевизор.
Кровать то и дело поскрипывала под переваливающимся потным телом. Николаич пребывал в странном состоянии полудрема. И вдруг где-то прямо возле кровати, настолько близко, что можно было дотянуться рукой, странный сиплый нечеловеческий голос пропел:
У Ку-у-урского вокзала стою я молодой…
Ужас моментально сковал все тело. В ушах страшно зашумело. Сердце билось так гулко, что, казалось, его можно услышать даже в соседней комнате. А волосы на голове вполне ощутимо зашевелились. Хотелось вскочить и включить свет, но не получалось сдвинуться с места. В квартире только он и жена. Жена Людмила и он. А кто это? Что это?!!
Подайте Бога ради червонец зо-ло-той
Каждое пропетое слово отдавалось Николаича пульсирующим эхом. Вдруг вспомнились самые страшные видео из коллекции. Призраки, полтергейсты и привидения адским хороводом пронеслись перед глазами.
Всплыли так же более ранние, доинтернетовские воспоминания: программа «Экстра-НЛО» на центральном телевидении начала девяностых, сюжет о «нехорошей» московской квартире, на кадрах сама собой движется мебель, и качаются люстры. Вот многочисленные статьи в газетах того же периода о проявлении полтергейста и даже отдельное ежемесячное издание «Пятое измерение».
Поиски «ВЧС» так и не увенчались успехом. А тут, кажется, его самого нашли.
Он лежал неподвижно на спине, притворяясь спящим (будто это могло иметь значение), от лежания в неудобной позе стало трудно дышать. Нет, нет! Его душат!.. В ушах так гудело, что было не разобрать, беснуется ли в комнате ураган или шум только в голове.
Спустя некоторое время, слева возле кровати послышался шорох, хрюкающие звуки, напоминающие смех и неразборчивое бормотание. Напрягши слух, Николаич разобрал постоянно повторяющееся:
«Сдохни! Сдохни! Сдохни!»
И тогда впервые за долгие годы он начал молиться. Нескладно, но очень искренне попросил всех известных святых избавить от мучений, прозвучала клятва в верности христианским ценностям, и даже, вроде бы, обещание соблюдать пост.
Возможно, подействовала молитва, но ни голосов, ни смеха, ни дворовых песен он больше не услышал. Огромным усилием воли заставив себя приоткрыть правый глаз, увидел, что уже светло. Через мгновенье Николаич погрузился в долгожданное, лишенное сновидений, забытье.
- Коля! Коля, вставай! – Людмила похлопала мужа по заднице, – уже девять.
Николаич резко встал, ватные ноги нашарили на полу тапочки. Он провел руками по щекам, от двухдневной щетины ладоням стало щекотно. Случилось ли все на самом деле? Или это был самый жуткий в жизни кошмар?
Во время завтрака Николаич не проронил ни слова, но по традиции, когда Людмила вышла, смачно плюнул в пластмассовую тарелку Василию.
Сейчас, на свежую голову, ночное происшествие не вызывало страха. Он даже обдумывал свои действия, повторись все снова. Глубоко вдохнуть. Быстро встать и включить свет. Или может помолиться, только вслух. Если нечистая сила, должно сработать. И вообще. Взрослый мужик. Чего бояться? Тем более, насколько известно из исследований, полтергейст наносит физический вред крайне редко.
Николаич вышел торопливо, так, что сидящий на лавочке сосед, Савва из пятой квартиры, едва успел спрятать за спину полупустую «чекушку». Он приготовился смиренно выслушать традиционный «параненормальный» рассказ, но Николаич лишь коротко кивнул и пошел прочь. «Ёшкин дрын, вот так мистика!» — вырвался у Саввы изумленный хрип, но тут же был задавлен приступом кашля. Матюгнувшись, он сплюнул, и полез в карман за сигаретами. Когда поднял голову, странноватого соседа уже не было.
Николаич не стал вызывать водителя, потянуло пройтись, подышать. Решил прогуляться до центра, а оттуда взять такси до «пентагона». Хотя, необходимости быть в офисе не было. Он давно заметил, что все происходит и без его участия. Николаич иногда мог позволить себе не явиться на службу. Но никто, похоже, не замечал.
Дни стояли чудные. Город ожил в ожидании майских праздников. Женщины в спецодежде белили деревья и бордюры. Поливались клумбы с пестрыми цветами, повсюду мылось, повсюду подрезалось и подкрашивалось, подметалось, складывалось в мешки и вывозилось на гремучих тракторах за пределы очухавшегося после полугодичной зимы города.
Было так необычно светло, что беспокойство Николаича само собой улетучилось. Перекинув плащ через локоть, он бодро шагал к центру города. Проснулась необычайная жажда деятельности. Не политической, конечно, ему с самого начала было наплевать, а исследовательской. Чувство было так сильно, что он даже остановился посреди тротуара. Нужно во что бы то ни стало изучить полтергейст, выяснить, что происходит и написать об этом статью в «Пятое измерение». Или даже целую книгу!
Но для серьезного исследования необходима команда, оборудование… Постойте-ка. А ведь все необходимое есть! Это работа для «Восьмого чуда света»! И, возможно, самый страшный кошмар превратится в самое интересное приключение!
В последнее время с Вовиком – коллегой — доводилось контактировать только в интернете, на уфологическом форуме. Общение не клеилось — расходились взгляды на проблему современного исследования чупакабры.
Вовик очень нравился Николаичу, был человеком оптимистичным и, как и он сам, несколько инфантильным. Коллега не был обременен семьей, хотя они были почти ровесники, и мог все свободное время посвящать изучению паранормальных явлений.
Вовик напоминал Николаичу странную копию постаревшего гайдаевского Шурика. В основном благодаря большим очкам в коричневой роговой оправе. Сходства придавал так же вздернутый нос, светло-голубые глаза и моложавые черты лица. Была еще аутентичная одежда советской эпохи. Где он ее находил, Николаич не знал, однако судя по степени износа, можно было предположить, что запасся еще в молодости.
Людмила Львовна категорически не одобряла их дружбу.
У Вовика была целая куча полезного для работы оборудования: самостоятельно изготовленный измеритель электромагнитных колебаний, высокочувствительный микрофон (дорогущий подарок «команде» от Николаича), видеокамера с функцией ночного видения, инфракрасный термометр – с таким набором можно проводить настоящую, серьезную охоту.
Достав телефон, Николаич почувствовал легкое волнение. Несколько гудков, казалось, длились вечность. В нетерпении Николаич заходил взад-вперед поперек тротуара.
- Коллега! – наконец послышалось в трубке.
- Вовик, привет! У меня новости. Похоже, есть дело, — таинственно проговорил Николаич.
- Ну, не знаю, не знаю… — ответил Вовик, — если опять кладбище снимать всю ночь, то я пас. К тому же, — добавил он, — я снова занимаюсь исследованием белого шума.
Исследование белого шума – давняя затея Вовика. Он подсмотрел идею в одноименном фильме ужасов. Изучение заключалось в записи на видео и последующем анализе телепомех. Параллельно проводились исследования радио-шума. Вовик часами просиживал перед монитором, но что конкретно хотел найти, никогда не обсуждалось.
- У меня в квартире, — Коля-Коля понизил голос, — активность.
- Да ну?
Николаич хмыкнул.
- Поверь моему слову, я же профессионал.
Повисла пауза. Молчание нарушил Вовик.
- Хорошо, коллега, приезжай. Попробую выкроить время, – нехотя бросил он.
Николаич с внутренней дрожью предвкушал встречу с приятелем. Конечно, ни о какой поездке в офис не могло быть и речи. Заболел. Уехал. Умер. Нет меня.
Встретиться условились возле супермаркета. Смачно глубоко затягиваясь первой сигаретой, Николаич задумчиво глядел по сторонам. На огромной парковке сновали, производя нескончаемые рокировки, автомобили. Ежеминутно в магазин входили десятки людей, гостеприимно впускаемые автоматическими стеклянными воротами.
Именно здесь пять лет назад произошла судьбоносная встреча Николая Николаевича и Людмилы Львовны. После ее ухода с поста директора средней школы №1, они довольно долго не виделись. И тут вдруг — столкнулись прямо в дверях супермаркета. Коля-Коля был такой простой, привычный, незамысловатый, так искренне рад был видеть старую знакомую, что не хотелось расставаться. Был немало удивлен, узнав, что супермаркет «Людмила» принадлежит ей. А через месяц Людмиле Львовне так же принадлежал и несчастный, «бедненький», подобранный с улицы Коля-Коля.
Людмила все устроила: Николаич покинул школу ради должности в городской администрации. За несколько лет он сменил десятки кабинетов. Он был везде, где нужно лоббировать интересы теперь уже законной супруги, которая, в силу многих причин, не могла умостить тучный зад в чиновничье кресло.
Николаич быстро привык к сытой элитной жизни.
В один прекрасный день Людмила Львовна и ее бизнес-партнер (он был из тех, про кого говорят «держит город») решили включить Николая Кошкина в предвыборную гонку за должность мэра. Истинных причин крутого поворота карьеры Николаич не знал. Впрочем, было все равно. Он готов был отдать кресло мэра ушлой супруге, только бы все поскорее закончилось. Так или иначе, его лицо появилось на бигбордах, нескладные интервью — в газетах, смущенная улыбка замелькала в сюжетах новостей.
Из задумчивого оцепенения Николаича вырвал припоздавший Вовик. Купив в «Людмиле» литровую бутыль виски, напарники отправились в лабораторию.
Позвенев ключами, Вовик отпер выкрашенную зеленой краской половинку гаражных ворот. Монотонно загудела лампа дневного света, осветив серые шлакоблочные стены. Повсюду были расклеены вырезки из газет: НЛО там, НЛО сям, уфологи нашли, уфологии похерили, и прочие страшилки местных журналистов. Смахнув пыль с низенького журнального столика со слезшей полировкой и сигаретными ожогами, Вовик поставил его между старыми креслами. Приготовления проходили без лишних слов. Зазвенели стаканы.
После трех подряд жадных глотков, Николаич изложил события минувшей ночи. Вовик слушал молча, и скептически ухмылялся.
- Коллега, — бросил он, — все это очень интересно. И знаешь, что мне напоминает? Сонный паралич.
Николаич надулся.
- Да брось! Мы же профи! Что же я, сон от реальности не отличу?
Вовик промолчал.
- Представь, мы же можем зафиксировать активность! Я могу даже войти в контакт! Я не побоюсь, вот те крест! – воскликнул Николаич.
Вовик налил и, сквозь толстые линзы, глянул на коллегу.
- Ты, конечно, сам в это веришь, но нужны доказательства. Бери аппаратуру, постарайся зафиксировать этого монстра из-под кровати. А завтра проанализируем запись.
Николаич кивнул.
- А что? Вполне возможно, ты сможешь войти в контакт, – продолжил Вовик, — и не какой-то там контакт, как у этих… спиритуалистов…
Николаич заржал и махнул рукой. Вовик смешно закатил глаза, руки зашарили по столу, как по доске Уиджа, изображая спиритический сеанс.
Бутылка стремительно пустела. Гараж наполнился дымом дорогих сигарет Николаича.
- А ведь настоящего контакта с полтергейстом еще не было, ик… — Вовик прикрыл рот рукой, — и кто, если не мы, если не «Восьмое чудо света» …
- Я напишу книгу. «Инцидент Кошкина». А ты будешь соа-соавтором. Ты же меня уважаешь? – подняв кустистые брови, спросил Николаич.
- Будут нам и книги, и статьи будут – все будет! – Вовик хлопнул по столу.
- Я предлагаю тост, — он, пошатываясь, встал,- за первого контактера!
- Аминь!
Глухо брякнули стаканы.
Напарники кое-как собрали оборудование. В итоге Николаич оставил все, прихватив только маленький, но очень чувствительный диктофон.
Он пребывал в прекрасном расположении духа, был готов на подвиг ради науки, бодр и пьян. Заплетающимся языком вызвал такси.
- Пока, герой! Сразу отзвонись! И вообще, если что, в любое время звони! — крикнул Вовик, ладонь гулко хлопнула по крыше, и машина, словно лошадь, рванула вперед.

Было четыре часа дня, когда такси подкатило к дому. Уже через минуту Николаич стоял с бокалом обжигающего коньяка на кухне собственной квартиры и дымил, любуясь из окна на детскую площадку – часть предвыборной кампании.
Он вернулся к столу за очередной порцией. В желудке было горячо, хотелось петь. Возвращаясь к столу, Николаич выпятил грудь. Согнув пару раз руку, полюбовался бицепсом. А я еще ничего, мужик!
- Секс-бомб, секс-бомб, ё май секс бо-о-о-мб, — фальшиво пропел он, вертя тазом и изображая пошленькие танцевальные движения, имитирующие сексуальные фрикции.
- Марионетка бандитская, извращенец, да еще и алкоголик, — прервал вокально-танцевальный экспромт Николаича сиплый голос.
Николаич резко развернулся, но позади никого не было. Он попятился назад, и, споткнувшись, рухнул на пол. Еще немного и, лежа на полу кухни, он опять бы впал в ступор, однако панический ужас заставил нечеловечески быстро встать на ноги и прижаться к стене. Сердце выстукивало сумасшедшие триоли. Мутящимся взглядом он окинул кухню, но снова никого не увидел. «Неужели спятил?..», — промелькнула мысль.
- Да здесь я, — вновь раздался голос, заставив обливающегося холодным потом Николаича вжаться в стену. Однако его обладатель по-прежнему оставался невидим.
- Демоны… демоны… Господи, Боже, прости мя! Прости мя, грешного! Избавь… — Николаич начал применять меры, разработанные после ночной атаки.
- Ой, боюсь-боюсь, — съязвил невидимый собеседник.
Тут произошло нечто совершенно неожиданное. На стол запрыгнул Василий. Лизнув живот, он уставился на хозяина. Сначала Николаич даже не понял, что это кот, померещилось какое-то потустороннее существо. Теперь же он смотрел на Василия в полнейшем недоумении.
- Мда-а-а… – сиплым голосом вымолвил вдруг Василий, — Неловкое молчание.
Лицо Николаича вытянулось. Собственное домашнее животное. Домашнее. Животное. Говорит. Происходящее вдруг стало казаться нереальным, будто смотрел все по телевизору.
- Ты-э-э-э… т-т-т-э-э-э… — Николаич попытался выдавить хотя бы слово, но дыхание перехватывало, и звуки никак не вязались в членораздельную речь. Он медленно съехал по стене.
- Неужели я такой страшный? – немного наклонив голову, спросил Василий, — мне кажется, я раньше тебе таким не казался.
Кот спрыгнул со стола.
- А когда кастрировал меня, страшно было? – прошипел Василий, пристально посмотрев в глаза, — чего молчишь, отвечай! Отвечай, когда я спрашиваю!
Кот резко подскочил, шерсть встала дыбом, отчего увеличился в размерах едва не вдвое, и если бы в последний момент Николаич не отшатнулся, толстая лапа с мутно-белыми когтями снесла бы кончик картофельного носа. Раздалось такое фантастическое шипение, словно многотонному грузовику разом пробили все шины. Коля-Коля, нелепо перебирая ногами, отполз в угол.
- Я сошел с ума… сошел с ума… белая горячка… не правда… закончится… — бормотал он, не сводя с Василия выпученных стеклянных глаз. Дрожащая рука на всякий случай осеняла пространство вокруг крестным знамением.
- Нет. Ты в рассудке, – снова заговорил спокойно Василий, — я хотел попробовать свести тебя с ума, но это заняло бы слишком много времени. А время ценю куда больше чем вы, людишки. Год за семь, сам понимаешь, — он подмигнул.
- Но повеселились мы с тобой от души. Я лишь кидал семя. Ты же сам проращивал его до размера полноценного кошмара. Хе-хе… — обнажив клыки, Василий хихикнул, — До чего потешно было! Лежишь, хрипишь, глаза боишься открыть. Я, между тем, к тебе даже не притронулся! Просто поговорил немного. Хе-хе…
Василий отвлекся, чтобы вылизать бок. Трясущейся рукой Николаич вытер потный лоб. Достал сигарету из мятой пачки. Кухня медленно вращалась против часовой стрелки. Звенящая тишина нарушалась лишь тиканьем настенных часов с кукушкой, впрочем, кукушка давно уже не куковала и даже не показывалась из гнезда под черепичной крышей. Ходики были трогательным анахронизмом в обезображенной пост-совковым евроремонтом квартире. После многочисленных ревизий коричневый домик с маятником и кукушкой остался единственной вещью в доме, принадлежащей лично Коле-Коле.
Горьковатый дым поднимался к пластиково-белому потолку. Николачич почему-то, словно от ветра, закрывал сигарету ладонью, косясь на Василия. В голове все еще не складывалась мозаика происходящего. Под действием градуса понемногу возвращалась речь.
- Но… Но как же?.. Ты кто? Э-э-э… Дьявол? – выдавил, наконец, из себя Коля-Коля.
Василий ухмыльнулся.
- Не пристало тебе, бывшему учителю физики, такие вопросы задавать. Но ты тупой, и я отвечу на твой глупый вопрос — нет. Дьявола не существует, как и бога тоже – я пережил клиническую смерть и никаких тоннелей, света и ангелов не видел. Видимо, такие посмертные галлюцинации свойственны только человеческому мозгу. Так что оставь свои молитвы, на меня они никак не подействуют. — Василий поднял лапу и посмотрел на выпущенные когти. — Не знаю, что именно произошло, но наверняка это как-то связано с комой. — Кот на секунду замолчал, зыркнув на Николаича, тот быстро отвел глаза.
— Помню точно, это был солнечный осенний день полтора года назад, я вдруг начал понимать, что говорит маман. Привычные сочетания звуков вдруг стали словами. Я стал понимать их значение, различать и вычленять понятные слова в речи.
Помню, долго смотрел в зеркало, впервые осознавая, что отражение – это и есть я, личность, отдельное существо, и лапы, и этот забавный хвост – тоже части моего тела. Однажды ранним утром я проснулся и, посмотрев в окно, подумал, что, поскольку солнце только взошло, должно быть, около семи утра, суббота – выходной; к тому же, если учитывать, что накануне маман была на бизнес-ужине, то есть попойке, и вернулась поздно, завтрак я увижу не раньше десяти и можно еще поспать. Вдруг меня как против шерсти погладили… Я думаю, анализирую, планирую! Я был в смятении!
Целый день слонялся по квартире, удивляясь, и заново открывая для себя мир. Я думал о своем месте во вселенной. Оказалось, несмотря на скромные габариты, имею очень сильное, ловкое, гибкое тело. У меня прекрасные физические данные, острый интеллект. По вашим меркам обладаю просто феноменальным слухом. И, хотя днем зрение не такое четкое, как хотелось бы, в темноте вижу прекрасно. Так же у меня есть что-то вроде шестого чувства: я могу, посредством просчета каждой из вероятностей, достаточно точно предсказывать будущие события на несколько минут, часов, иногда дней вперед. Таким образом, я – сверхсущество, – кривая ухмылка Василия обнажила белые клыки
— Если бы, — резко понизив тон, продолжил он, — подобно высшим приматам, в результате естественного отбора кошки получили сознание… Сейчас бы ваши голодные дети копошились в помойках, редкие дожили бы до своего совершеннолетия. Ваши женщины, ради продолжения рода, находящиеся в состоянии перманентной беременности, дохли бы под заборами от голода и жажды. Вас бы убивали просто так, ради забавы. А если бы кто-то и попадал в наши дома, далеко не все жили бы по-настоящему хорошо. Тебя, например, наверняка бы кастрировали.
Василий совиным взглядом уставился на Николаича. Остекленевшим взглядом он буравил паркет. Волосатые пальцы цепко обхватывали полупустую бутылку, жиденькие волосы спутались и слиплись, а белая рубашка пропиталась потной серостью. Кухня благоухала едким запахом носков. Василий фыркнул, живущий своей жизнью хвост, словно атакующая кобра, молниеносно дернулся в сторону. Человечишко…
«Почему я здесь сижу, — бились редкие мысли в голове Николаича, — почему не бегу? Да почему же просто не уйду? Что он мне сделает, он же… кот…». Но какое-то странное, подобно вязкому ночному оцепенению, чувство сковало ноги, и не было никаких сил заставить себя встать.
Василий отвернулся. Подобный глотку чистой воды, сквознячок нечаянно влетел в полураскрытое окно. Вечерело. Со двора доносились голоса курящих под подъездом мужиков. Гудя троллеем, прокатился по улице трамвай. Кот, синхронно поворачивая уши, проводил его, пока звук совсем не стих. Вдохнув полную грудь и на секунду задержав дыхание, он продолжил.
- Я удивлялся мелочам, впервые обнаруживал причинно-следственные связи. Мир удивлял меня. Оказалось, пылесос – всего лишь прибор. Не страшный, а очень даже полезный.
Я, наконец, понял, зачем нужна эта коробка – те-ле-ви-зор. Какие же вы никчемные. Зачем тратить драгоценные минуты, часы, дни на просмотр всякой гадости? Вы же высшие приматы. Неужели то, что вы сами себя нарекли «высшими» ни к чему не обязывает?
Однако же, совру, если скажу, что телевидение мне никак не помогло. В конце концов, я открыл для себя, что за пределами квартиры, дома и пространства, наблюдаемого в окно, есть целый огромный мир, целая Вселенная. Пока внешний мир мне не доступен. Но это пока… — Василий прищурился, зрачки расширились, как во время охоты. Он посмотрел в окно.
- Некоторое время мне понадобилось, чтобы осознать вас – маман, ну, и тебя, примат, — продолжил он. — Путем наблюдений и анализа я понял, какие между вами отношения, кто хозяин территории, хотя это и так было очевидно. Ты не альфа-самец, даже я – кастрированный кот – понимаю это.
Николаич пожал плечами. Василий и на минуту задумался.
- Со временем я начал чувствовать беспокойство, — тихо, не поднимая глаз, продолжил он. — Какое-то ранее незнакомое чувство клокотало глубоко внутри. Не давало нормально есть, спать, созерцать в окно природу, тренироваться… Странная неудовлетворенность, дискомфорт.
Практически сразу я почувствовал связь между дискомфортом и твоим существованием. Шестое чувство четко рекомендовало избегать любых контактов. Но, только обретя разум, я осознал всю низость, подлость и злобу, сокрытые в тебе. Ослепленный новыми яркими впечатлениями, я будто бы построил стену между прошлым и чудным настоящим. Я как мог наполнял жизнь эмоциями, переживаниями, совершенно позабыв о мутном животном прошлом, таящимся за стеной… Но стена оказалась не такой прочной, как я предполагал. – Василий встал, ведомый навязчивым желанием всякого говорящего измерить шагами помещение. Кобра хвоста дико металась из стороны в сторону.
- Стена разрушилась, козлина. И мое сознание залила погребенная заживо тьма, – упершись в стену, он резко развернулся в обратную сторону, – ненависть захлестнула меня! Черная ярость душила, мучила, не покидала ни на минуту… Кто я? – вдруг спросил Василий, остановившись у противоположной стены и глядя в нее, словно это было зеркало. – Чем заслужил презрение, злобу, насмешки? Заслужил ли чем-то смерть? И самое главное, — оторвавшись от воображаемого отражения, он повернул искаженную гримасой морду, — кто решает, жить ли мне или умереть?
Николаич моргнул.
- Почему такое ничтожество, как ты, распоряжается, жить ли другому мыслящему существу, а если жить, то как? – Василий, глядя прямо в глаза, прямо в душу Коле-Коле медленно поплыл прямо на него. — Какое имеешь право решать судьбу живого организма, чувствующего радость, боль, страдания? – его глаза стали черными и огромными как два бездонных колодца, и не было ничего, только эта пропасть.
- Захотелось власти хотя бы над кем-то, чтобы не чувствовать себя таким ничтожеством?
Николаич силился отвести взгляд от ужасных черных дыр, поглощающих все, даже свет, но не мог и моргнуть.
- Хотя бы над тем, кто настолько слаб, что не имеет возможности противостоять? – Сам Василий медленно увеличивался. Словно мохнатый воздушный шар раздувался до гигантских размеров так, что заполнил собою всю кухню, повсюду была тонкая черная шерсть, которая лезла в рот; вокруг шумело, как от шквального ветра, сквозь который прорезался жуткий беспощадный шепот.
- Так вот, ничтожество, теперь я могу дать сдачи. У меня есть голос, Я следующая ступень эволюции. Я буду решать, как тебе жить, и как умереть! – Кухни больше не было, все пространство было заполнено приставучей вездесущей шерстью, прямо на глазах удлинявшейся и обвивавшей Николаича. Чувствовалось жаркое смрадное дыхание клыкастой пасти. И эти огромные черные провалы глаз совсем, совсем рядом. Они словно высасывали жизненный сок, энергию и не было никаких сил смотреть в них, и не было сил оторваться. Наконец задыхающийся Николаич сумел закрыть глаза и полетел вниз, и падал долго, безо всяких мыслей, точнее, с одной мыслью, что умер. Прошла целая вечность, а он все летел. Шум шквального ветра, сопровождавший все это время, стал стихать, становясь все тише, и тише.
Раздался смех.
Николаич, глубоко и резко вдохнув, сел. В глаза ударил электрический свет. За окном сгущалась вечерняя серость. В пахнущей маслом и колбасой кухне не было ни шерсти, ни ветра, ни всепоглощающих глаз. Перед ним прямо на столе полулежал Василий. Он посмеивался и выглядел совсем как нормальный компактный домашний кот.
- Мгновенная индукция, надо же, — промурлыкал он, — Нам, кошачьим, видимо, техника гипноза легче дается.
Коля-Коля протер глаза. Казалось, что свистящий шепот, и черные дыры, и шерсть привиделись во сне, причем кошмар снился когда-то давным-давно.
Василий оскалился самодовольной улыбкой.
- Вообще, я овладел многими полезными навыками. Как у всякого супергероя, у меня тоже есть суперспособности.
Николаич помотал головой, огляделся. Возвращалась способность двигаться и думать, но так же и гложущее чувство безысходности. Шестеренки мыслей со скрипом завертелись. Кто же, что же это такое? И, главное, что делать?
Василий сел, задняя лапа молниеносным кошачьим движением почесала за ухом. Собираясь с мыслями, он устремил взгляд вдаль, где медленно плыло вечернее небо, словно где-то там, на освещенных последними лучами солнца розово-серых облаках были записаны его воспоминания.
- Ты когда-нибудь задумывался, какая прекрасная библиотека у маман? Она, конечно же, и пяти процентов за всю жизнь не прочитала, но, как сказал Нассим Талеб: прочитанные книги куда менее важны, чем непрочитанные. И, хотя это тезис едва ли применим по отношению к Людмиле Львовне, в любом случае она – прекрасная женщина, ее глупость мила и не вызывает отвращения. Чего не скажешь о тебе.
Николаич молча стиснув зубы, блуждал взглядом по ламинированным дощечкам паркета. Каков все-таки нахал, этот Василий! Живет вот так животное всю жизнь под боком, пользы – нуль, только знай корми его. А он потом оскорбляет. Еще и злобу затаил, паршивец!
Василий прохаживался по столу, как по центральной площади города (конечно же, имени Ленина).
- Я довольно быстро понял, что никакой полезной информации от телевидения не получу. Так, общее представление о мире, не более того. По-настоящему ценные данные хранится в книгах. Но я же не умею читать, скажешь ты. Ха! Насколько быстро, по сравнению с человеком, я проживаю жизнь, настолько же быстрее и учусь. Это одна из моих суперспособностей.
Не скрою, было тяжело. Но выучив несколько нужных ключевых слов, я смог найти в интернете специальные обучающие программы и – вуаля – я умею читать. Кстати, спасибо за отсутствие пароля на ноутбуке.
Кот бросил насмешливый взгляд на Николаича. Беспокойной рукой он то и дело почесывал влажный лоб и теребил красное, как помидор, левое ухо. Василий покачал головой.
- Какой же ты все-таки жалкий и смешной в своей бессильной злобе… Почему ты никогда не читал книги по психологии? Мне попадалось весьма интересное издание об управлении гневом, тебе бы сейчас очень пригодилось.
- Вы, глупые людишки, думали, что это моя шалость, игра – выбрасывать с полок книги. Я же их читал! Я прочел все, что сумел достать. За три месяца я выучил английский. За четыре – эвклидову геометрию и высшую математику. Психология, медицина, боевые искусства, попадалась даже книга по коневодству – когда-нибудь я обязательно посмотрю на этих удивительных животных. Физику я знаю лучше тебя. А сколько сладостных минут мне подарили зарубежные и отечественные классики! Я прочитал всего Достоевского.
Однажды я достал принадлежавшие тебе маленькие книжечки-детективы в мягком переплете, с целью получить новые знания или хотя бы эстетическое удовольствие. Каким же наслаждением было изорвать и помочиться на них! Пусть потом, в наказание, я был лишен обеда, но зря замаранной бумаге не место в этой библиотеке.
А все, чего не находилось на полках, я искал в интернете. Я был поражен, когда впервые осознал все возможности сети. Безграничные возможности!
Николаич все так же сидел в углу. Со стороны могло показаться, что он растерян, напуган, обескуражен, да к тому же его сейчас вырвет. Это была лишь видимость. Благодаря мощной адреналиновой атаке и недолгой отключке, он чувствовал себя прекрасно. Немного шумело в голове, но ерунда… В конечности вернулась сила, в сердце решительность. Лишь иногда, искоса взглянув на Василия, он непроизвольно вздрагивал. Может показаться, что говорящий кот на кухне это забавно, даже смешно. Но нет, господа. Это очень даже страшно!
Василий увлекся. Все-таки, Николаич был первым, с кем удалось поговорить.
- Повсюду тюрьма! Моя личность, интеллект, сама моя суть, заперта здесь, — когтистым перстом он указал на висок, — а мое тело заперто в этой маленькой тесной квартирке! Я был в отчаянии! Но что я мог? Нацарапать на полировке «я все понимаю» или «я думаю»? Но вдруг… Вдруг у меня появился голос… — лапа прикрыла рот, словно не давая этому самому голосу вырваться наружу и сбежать навсегда. Плечи дернулись, еще раз, и еще. Тут Василий прыснул и разразился диким хохотом. – Представляешь?! Голос! Я говорю. Ха-ха! Это дар! Дар, как же вы не понимаете!
Николаич внимательно рассматривал Василия. Поразительная мимика! Жестикуляция, невербальные средства передачи информации ничем не отличаются от человеческих. Нет, это уже не кот. Но кто же? Полтергейст? Ни разу за всю историю наблюдений не было замечено такого эффекта шумного духа. Инопланетянин? Возможно.
А может… А что если… Да-да… Явление, типа реинкарнации. Подобные случаи описывались, но не было четких свидетельств… И если он –Николай Николаевич Кошкин – независимый эксперт исследовательской группы «Восьмое чудо света», представит факты научному сообществу… Это будет триумф! Это будет революция! Прощай, занудная, ненавистная карьера политика-марионетки! Здравствуй, дивный мир уфологии! Гранды, выступления, Нобелевская премия… Сияющий Николаич даже немного привстал, и легкая, преисполненная надежды, улыбка тронула потное лицо.
Мимолетный взгляд на Василия тут же вернул в реальность. Испуганно округлив глаза, Коля-Коля смирно присел. Но кот настолько увлекся, что, похоже, не заметил изменений в поведении Николаича.
- Передо мной стал выбор, — не замолкал он, — рассказать маман или выждать. С одной стороны она единственная, кому до меня есть дело. Но какой была бы ее реакция? Радость и счастье или обморок и сердечный приступ? – прищурившись, он потер подбородок. – Я не хотел рисковать. А так же есть враг — двуногое, уже предпринимавшее попытки меня убить. Прежде чем начать новую жизнь, нужно избавиться от него…
Николаич кротко улыбнулся. Слова, еще недавно застревавшие в горле, суетливо посыпались на собеседника.
- И-или… — он поднял палец, — или я помогу тебе. Помогу вам, ну, то есть тебе, Василий. А я что. Я могу ведь. У кого хошь спроси. Николай Николаевич всегда поможет. Всем. Связи, деньги, информация. Я полезный.
- Это пчелы полезные, — буркнул Василий, — подумай, двуногое. Подумай, на что я способен. Да я Достоевского читаю! Я квадратные корни в уме извлекаю! С моей физподготовкой, интеллектом, знаниями… Да я могу быть, кем захочу! Ну, скажем, отличным агентом разведки. За меня будут бороться ЦРУ, ФСБ, Ми-7, Моссад! Мне твоя помощь не нужна.
- Ва-ва-силий, подумайте, — залепетал Николаич, — подумайте, я могу быть полезен, я сделаю все!.. Ну, я же не знал… я не думал что ты, точнее, вы, станешь-те… станете таким… Я все исправлю!
- Вздор! – перебил Василий. – Что ты исправишь? Что же ты, яйца мне назад пришьешь? А как же годы издевательств? И даже покушение на убийство! Как, скажи мне, козлина, как ты собираешься это исправить?
На потном лбе Николаича непроизвольно подергивался умоляющий домик бровей.
- Василий, простите! Ве-великодушно, простите, был неправ… Исправлю, исправлюсь…
Неизвестно, заметил ли Василий исследовательское просветление в глазах Коли-Коли, что не совсем искренне умолял, фальшиво заламывались руки, наигранно топтали колени кухонный паркет, но вдруг прищурился и раздраженно рявкнул:
- Ладно, хватит! Довольно скулить! Я не решил пока, что буду делать. Одно тебе скажу, — почти шепотом прошипел он, — у меня есть такие козыри… Такие тузы в рукаве…
Николаич напряженно притих.
Глаза Василия сияли, роскошные белые усы победно топорщились в разные стороны. Он словно, по обыкновению всех кошек, доводил до смерти пойманную мышь последней жестокой игрой.
- Помнится, гостила у нас одна особа… Племянница твоя… М? – кот задорно подмигнул. – Помнишь? Конечно, ты помнишь, еще бы.
- Чт… Что? – напрягся Николаич и тут его словно накрыла холодная волна, такая холодная, что сердце сжалось и полетело куда-то вниз. Настенька! Он знает про Настеньку!
- Я вижу, ты все понял, все вспомнил. Это же твоя родная племянница! Извращенец!
Слово «извращенец» бритвой полоснуло сознание. Точно знает! Знает и понимает, во что Николаич вляпался!
- А я ведь все могу рассказать, козлина. И что тогда тебя ждет? Изгнание! – яростно вскричал Василий, — изгнание и позор!
На минуту в кухне стало тихо. Во дворе мужички распивали очередную бутылку тетьвалиного самогона. Доносился пьяненький смех. Когда в окно влетало очередное мужицкое крепкое словцо, Василий презрительно морщился.
Николаич молчал. Все карты были на столе, и крыть совершенно нечем. Разбирал едкий, липкий страх позора. Очень хотелось проснуться и вздохнуть с облегчением.
Погодите-ка. Кого, по большому счету, бояться? Николаич усмехнулся. Да ведь это же кот! Просто кот, комок шерсти! Даром что говорящий.
Блуждающий взгляд вдруг упал на продолговатый предмет, выглядывающий из щели между холодильником и столом. Что же это? Ах, да. Николаич уронил молоток, когда прилаживал полку для цветочных горшков. Почему-то Людмила Львовна подумала что под потолком кухни растительности самое место. Теперь во всю длину помещения, касаясь листьями белого пластика, цвели домашние джунгли. Висячие сады Семирамиды. Совершенно непонятно было, как супруга собирается их там, на высоте, поливать, но Коля-Коля, по своему обыкновению не задавал вопросов, а делал. Когда слазил с верхотуры, молоток-то и выпал из рук. Прямо в щель между холодильником и столом угодил, да там и остался.
Молоток вдруг представился таким изящным решением проблемы… Выхватить резко, и тюк по голове! Вывезти «объект-икс» – так Николаич предполагал называть Василия в будущих научных трудах – в лабораторию… А дальше… Дальше — по обстоятельствам!
Василий, выйдя из минутной задумчивости, вдруг увидел, что Николаич, не сводя с него глаз, медленно тянется к торчащему из-за холодильника молотку. Их взгляды встретились. Недолго думая, Василий соскочил со стола и пулей вылетел из кухни. Преисполненный решимости Коля-Коля вскочил, однако отсиженные ноги, совершенно потеряв чувствительность, отказались действовать. Шлепнув ладонями по паркету, Николаич растянулся на полу.
В конце коридора, тянущегося через всю квартиру к спальне, черной тенью мелькнул Василий. Войдя в легкий дрифт на повороте, он лихо подпрыгнул, лапы вцепились в дверную ручку и дверь по инерции закрылась. Когда Николаич, пошатываясь, подбежал к спальне, щелкнул замок.
- Открой, сука! – он размаху влепил молотком по деревяшке. На месте удара образовалась круглая вмятина.
- Ты чего разорался? Совсем больной уже? – Николаич обернулся. На пороге стояла Людмила Львовна. Красивые глаза «начальников начальницы» яростно блистали, – Что, больной совсем, спрашиваю?!
- Да я тут… это… вот… в комнату хочу… — виновато пролепетал Коля-Коля, спрятав молоток за спину, — а замок того… заело.
- Ты совсем больной, Коля, или притворяешься?! – начальственным баском повторила супруга, – опять кота обижаешь? Я что говорила? Василия не тронь!
Людмила Львовна обутой прошла к спальне, и дверь свободно отворилась, словно не была закрыта. Мурлыкнув, ей на руки запрыгнул кот.
- Напугал ребенка, придурок! – она погладила Василия за ухом. Изображая испуг, тот уперся носом в подмышку «маман». Ты посмотри, каков актер!
- Ну, ладно, — сказала Людмила Львовна, — ты чего весь день трубку не берешь? Тебе из офиса дозвониться не могут. Секретарша твоя, как там ее, придурковатая, все уши прожужжала, где Николай Николаич, срочно просят появиться!.. Папа тебя вызывал, так что собирайся!
Николаич достал мобильный. Взглянув на дисплей, обомлел – двадцать два пропущенных. Явно что-то серьезное.
Он растерянно хлопал глазами. А что если котяра раскроется перед Людмилой? Расскажет все? Но ситуация, вероятно, требовала обязательного присутствия в офисе. Папа вызывал! После секундного метания, Коля-Коля взял пиджак и двинулся к выходу. У самой двери остановился и обернулся. Красное лоснящееся лицо выражало смирение. Подняв подбородок, он произнес торжественно:
- Людмила Львовна. Не верьте, что говорят. Я всегда любил вас и буду любить!
На пороге Николаич немного замешкался – сунул руку не в тот рукав. Еще раз заглянул слегка подернутым алкогольной дымкой, но очень честным взглядом в глаза супруге. Василий покачал головой и закатил глаза.
- Всегда! – дверь захлопнулась. Через секунду в коридоре еще раз послышалось «всегда!».
- Не всех война убила, — вздохнула Людмила Львовна. – Васечка, пойдем кушать, дорогой. Она прижалась щекой к толстой морде Василия, тот, как ей показалось, довольно мурлыкнул.
Совсем стемнело. Выйдя из подъезда, Николаич набрал номер Вовика. Да, ситуация не из лучших. Кто знает, может, уже совсем скоро дольче вита закончится.
Но Василий – не только угроза, но и возможность. Во что бы то ни стало нужно использовать объект-икс. Срочно, немедленно все рассказать Вовику и выработать план дальнейших действий. Он глубоко вдохнул. Свежий вечерний воздух ворвался в легкие спазматическими всхлипами, будто после продолжительных рыданий. В предстоящем деликатном разговоре любые лишние уши представляли угрозу, поэтому Николаич поспешно покинул двор. Телефон тоскливо гудел длинными гудками. Он остановился на углу, где акации, закрывая фонари, создавали свето-теневой камуфляж. Дрожащие пальцы нашарили в кармане сигарету.
- Алё, — послышалось, наконец, в трубке.
- Вовик, здорова! Эт самое! Эт я! – выдохнув дым первой затяжки, торопливо затараторил Николаич. – Знач так, слушай сюда! Срочно! Завтра в лабораторию! Все объясню! Сенсация, коллега, сенсация! Прорыв!
- Полегче, Николаич! – перебил Вовик, — ты что, не проспался еще?
- Ты пойми! – эмоции захлестывали Колю-Колю, — пойми, коллега! Невообразимо! Невероятно! Он мне говорит, понимаешь?! Читает, понимаешь? Достоевского! Сенсация! У него голос!
- У кого это, у него? – раздраженно переспросил Вовик.
По тротуару, вглядываясь в темноту, прошли парень и девушка. Коротко стриженый молодой человек, в цветастой рубахе, спортивных штанах и шлепанцах на босу ногу, вел свою явно захмелевшую подругу, страстно придерживая пониже спины. Поравнявшись с убежищем Николаича, откуда он светил предательским огоньком сигареты, и, вероятно, услышав часть разговора, парочка приостановилась, парень повернулся и сказал что-то на ухо девушке, они рассмеялись. Девушка смеялась долго, громко и очень неприятно.
- У кого, у кого! У кота моего! – прошипел Николаич, прикрывая рукой трубку и поглядывая вслед удаляющейся парочке, — у Василия!
- Так-так, — перебил Вовик, — понятно, коллега, понятно. Давай сделаем вот что: ты ложишься спать, а завтра мы увидимся и поговорим и о коте Василии, и о козле Мефодии…
- Нет-нет, — замялся Николаич, — нет, я в порядке. Трезвый, трезвый. Послушай: на-дворе-трава-на-траве-дрова. Слышишь? Трезвый! Все в порядке. Ты просто не понимаешь! Это же сенсация!
-…и о медведях на велосипедах, и комариках на воздушном шарике, — не обращая внимания на неловкие оправдания, продолжил Вовик, — обо всем поговорим, но завтра. Хорошо? Зав-тра.
- Коллега, готовь лабораторию! Завтра я представлю объект-икс! – решительно заявил Николаич, причем «объект-икс» не получилось выговорить с первого раза.
- Зав-тра, — пропел Вовик, — я отключаюсь.
- Хорошо, хорошо! Завтра все увидишь сам, — сказал Николаич в затихшую трубку. Выбросив окурок, шагнул из темноты. Вокруг белого плафона фонаря билась в замешательстве довольно большая моль. Он покрутил в руке телефон: не вызвать ли водителя? Немного постояв в нерешительности, сунул трубку в карман. Лучше пешком. Неудобно – рабочий день ведь закончился. Тем более близко. Да зачем ему вообще водитель? «Пентагон» в пяти минутах!
Можно еще покурить, унять дрожь в руках… Оттянуть неприятную встречу…

Домой он возвращался за полночь. Уверенность испарилась вместе с алкоголем. Неизвестность — как известно – пуще неволи. Снова и снова набирал номер супруги, но Людмила упорно не отвечала. Одолевали беспокойные мысли.
Представлялось, как Василий сидит подле Людмилы Львовны, которая смотрит на кота влюбленными глазами. На столе стоит огромный меднобрюхий самовар, они пьют чай, едят баранки, Василий мурлычет о «Братьях Карамазовых». Краснощекая Людмила Львовна, опершись на руку, с улыбкой слушает любимца. А где же Николай Николаич? А Николай Николаич с позором изгнан! Теперь этот Иуда живет в «лаборатории», то есть в гараже у придурковатого дружка. Потому что предатель и сволочь. Не то, что Вася – умница, лапочка, чудо природы.
Он украдкой набирал номер жены, строчил эс-эм-эски, которые она, впрочем, все равно не умела читать, и не находил себе места все совещание. Хотя, дело было серьезное. Анонимные доброжелатели раздобыли фото весьма компрометирующего характера. Фото Николая Кошкина из сауны. Казалось бы, и нет здесь ничего предосудительного, кто же не был в сауне? И кандидату в мэры тоже, может хочется иногда косточки попарить. Все бы ничего, ежели б не был Кошкин в компании Федора Емельяновича Папахина, или Папы – олигарха и бандита.
За циничную, беспринципную, многолетнюю «коммерческую» деятельность Папу давно терпеть не мог весь город, а пуще всех ненавидели пенсионеры. Сколько Папа не кормил дармовой колбасой и гречкой, ни разу не удалось заручиться их поддержкой. Поэтому Папахин больше не участвовал в выборах лично. К власти он решил прийти более элегантно, купив всех кандидатов. До единого.
На фото было видно, как Папа оценивает свое положение. Он всегда на коне, даже после разрыва с провластной «Партией Родина», который, фактически, выкинул его из политической борьбы. Но не тут-то было! Приобняв отечески Николаича, Папа исподлобья смотрит прямо в объектив. Знакомая многим жителям города анти-улыбка – уголками губ вниз – приоткрыла ряд блестящих золотом зубов. По сравнению с белым, как сметана, глупо улыбающимся Кошкиным, Папахин просто огромен. Все черты выдают тяжесть, как физическую, так и эмоциональную: широкая переносица, глубоко посаженные глаза, массивный подбородок. Разящий контраст между абсолютно лысым черепом и поросшим густой русой шерстью телом. Левая рука застыла с поднятой рюмкой, на пальцах красуются золотые и наколотые перстни. Картина, хоть маслом пиши.
На фото есть и третий, сидящий в полупрофиль, и сюжет еще более закручивается. Это Анатолий Гурин. Он сидит в стороне, слева от Папы. На нем, как на греческом трибуне, накинута простыня, очки в золотистой оправе немного запотели. Гурин — тоже кандидат в мэры. Такая вот интрига.
Николаич помнил тот день. Хотя сказал, что не помнит. Фотоаппарат был не его (он прекрасно знал, что фотографировать на таких мероприятиях нельзя), и оказался у Николаича чисто случайно. На следующий же день он вручил камеру секретарше, чтобы та отыскала хозяина, который наверняка был сотрудником «пентагона».
Но та самая фотография осела в ноутбуке – очень уж понравилась, и даже вызывала гордость.
И вот теперь бог весть чьими стараниями вдруг выплыла сначала в интернете, а под вечер и в газетах! Жадные до сенсаций журналисты разнесли новость во все уголки малой родины. Репутация подпорчена. Папа в бешенстве. Кто же подставил?
Кто-кто, известно кто — Василий, сука, больше ведь и некому, посреди экстренного совещания пришло в голову Николаичу. Фото было только на жестком диске домашнего ноутбука. Компьютером он пользоваться умеет, сам сказал, и мотив есть, и ума хватит! Черная, толстая, блохастая сволочь! Решил со свету сжить. Обещал ведь — действует. Ну ладно, падла, придет мое время, бесился про себя Николаич, препарировать тебя, гада, буду, как лягушку!
Ситуацию, впрочем, догадка не исправит. Нельзя же, в самом деле, заявить, мол, не кричите, Федор Емельянович, и не плюйтесь, знаю я, чьих рук дело – это все мой кот растрындел, гнида. Стукач. Сдал, потому что ненавидит меня, как и весь род человеческий.
Николаич еще раз набрал номер супруги. Перед глазами стояла идиллическая картина с самоваром, в которой так пугало собственное отсутствие. Что, если заговорил? Он с содроганием представил скандал, слезы, чемоданы… Раскладушка в Вовкином гараже…
Наконец Людмила Львовна ответила. Коля-Коля тоненьким голосом заблеял соскучившиеся комплименты, но, оказалось, волновался зря. По ее сонному и спокойному голосу стало ясно, что Василий молчит. Пока молчит.
Когда Николай Николаич отворил дверь и осторожно вошел, в коридоре было тихо и темно. Из спальни слышалось похрапывание Людмилы Львовны. Он помялся, собираясь с мыслями, и решил провести остаток ночи на диване.
Не спалось. За окном разгулялся ветер и деревья, словно прощаясь, махали своими многопалыми руками. На освещенном уличным фонарем потолке, тени разыгрывали фантастическое представление. Странная бессонная ночь. Николаич маялся. Возникло жгучее желание что-то предпринять. Василий роет ему могилу. А он безучастно наблюдает, как вылетают из ямы порции рыхлой земли, и она становится все глубже и глубже.
А может сейчас? Тихо прокрасться, найти и схватить негодяя? И, без промедления, отвезти объект-икс в лабораторию. В конце концов, чем раньше начнем, тем раньше поймем, с чем имеем дело.
Услышав очередной раскат храпа Людмилы Львовны, Николаич сел. Прислушался. Тикали часы, по улице промчался, мигнув фарами, поздний таксист. Стараясь ступать как можно тише, прокрался к спальне. Комната была непроглядно темна, даже старые, похожие на кирпич, электронные часы с зеленым дисплеем почему-то были отключены.
Ищи теперь черного кота в темной комнате…
Предусмотрительно прихваченный мобильник бледно засветился. Тихо, как кошка, чтобы не разбудить Людмилу, осмотрел кровать, но Василия, который обычно спал рядом с «маман», на ней не оказалось. После тщательного осмотра всей спальни, «объект-икс» так и не обнаружился.
Николаич раздраженно вышел из комнаты. Где-то в кухне послышался ехидный смешок, и он, не медля, рванул на звук. Уверенный в правильности выбранного направления, и вовсе не нуждаясь в Васькином ночном видении, поскольку очень хорошо знал собственную квартиру, в несколько длинных быстрых шагов он рассчитывал достичь цели. Однако прямо посреди коридора левой ногой влетел в пустое ведро, которое странным образом оказалось там, где быть ему совершенно не свойственно. Квартиру огласил громкий звон, Николаич, не удержавшись, растянулся возле порога. Сигнализацию поставил, зараза, с яростью подумал Николаич.
В спальне зажегся свет. Через секунду в дверях, облаченная в огромную ночную сорочку, показалась Людмила Львовна. Из-за ее спины выглянул заспанный Василий. Николаич, сощурившись и раздув ноздри, глянул на объект. Кот сел подле ног хозяйки и, разинув розовую пасть, зевнул.
- Ты что тут устроил?! – правый глаз Людмилы не открывался, левый же был красный, как переспелый томат.
- Да я это… В туалет шел… Вот, – Николаич, потирая ушибленное колено, встал на ноги.
- Ты как… Как слон в посудной лавке, Коля. Угомонись и ложись спать! – скомандовала Людмила Львовна. Василий не спускал лукавого взгляда с Николаича, пока Людмила не закрыла за собою дверь.
Коля-Коля, прихрамывая, вернулся на диван. Он материл себя за глупую импульсивную выходку, совершенно непродуманную, ведь если бы даже и удалось схватить Василия, вряд ли получилось бы незаметно вывезти его в лабораторию.
Выходит, он только спугнул объект, хотя, нужно было наоборот — усыпить бдительность, позволить расслабиться, почувствовать себя хозяином положения. И уж потом действовать.
Наутро Николаич почувствовал себя на удивление бодро, хотя, зреющий в голове план дальнейших действий, почти не дал поспать. В разговоре, за чашкой утреннего кофе (и отчего же в достаточно богатой семье такой отвратительный кофе, даже не кофе, а растворимая, с пластмассовым вкусом, галиматья?!) выяснилось, что Людмила Львовна на целый день едет к матери в деревню. Отличная возможность изловить объект-икс и доставить его, наконец, в лабораторию. Вот-де Вовик удивится! Да он упадет! Вот как стоит, так и упадет! Представив сцену с падающим в обморок коллегой, Николаич улыбнулся.
- Интеллигентный человек проигрывает с улыбкой, да? – промурлыкал Василий, — хотя, нет, нет. Это не о тебе.
Николаич, вздрогнув, обнаружил, что Людмилы Львовны рядом уже нет, а на ее месте материализовалась мерзкая зверо-улыбка Василия.
- Слышал, неприятности у тебя на службе? Ай-ай-ай, — промолвил кот, — и кто же мог так подставить, а? Вот так неприятность… — Он покачал головой. Николаич молча смотрел на него круглыми глазами.
- А что ты так пялишься? Думаешь, я замешан? Нашел фотографию на ноутбуке? Отправил нужным людям? Но как? Я же кот! – пожал плечами Василий и вдруг прыснул ехидным смехом. Коля-Коля потупился и отхлебнул остывшего, потому еще более гадкого на вкус, кофе.
Василий осмотрелся. Приметив стоящую рядом с Николаичем тарелку с надкушенным бутербродом, неумелым движением пододвинул ее к себе и принялся слизывать черные икринки. Николаич собрался уйти, но Василий резко скомандовал «сидеть!», и он, странным образом, вновь подчинился.
В глубине квартиры Людмила Львовна бубнила по телефону. Продолжались нелегкие переговоры.
- Что тебе привезти? Что тебе привезти, говорю, мама?! Да здорова я, все хорошо!.. Что привез… Да не болею, говорю же!.. Скажи, что из продуктов нужно… Нет, еще не бросила… Да, скоро будет большой шишкой… Нет, ты со мной жить не будешь… Да, буду приезжать чаще… Обещаю… Да не болею я!
Николаич с тоской глянул в окно. Небо было поразительно голубым и прозрачным, такое бывает лишь весной и ранней осенью. Ни облачка. Послышался беззаботный смех — восторженно визжала игравшая во дворе детвора. Вдруг захотелось быть там, с ними, качаться на качелях, возиться в песочнице, познавать хорошее, игнорировать плохое…
Восхитительный день, не по-весеннему тепло. Вчера было плюс двадцать два. На парковых скамейках сидят влюбленные пары. Дамы скинули бесформенные зимние наряды и волнуют голыми ногами. Мужики засиживаются на летних площадках кафе. Всюду играет музыка. Вот она – жизнь. И, кажется, нет в ней ни страха, ни нужды, ни позора. И, вдыхая бесконечным вздохом прозрачный воздух, понимаешь, что все преодолимо, и нет преград, что преграды лишь в голове. А музыка звучит уже в душе, и в ней надежда, и решимость, и вдохновение. И все на самом деле возможно.
- Ты так ничего и не понял? – разрушился нежно-зеленый парк, исчезли стройные икры, скамейки, только что побеленные бордюры, транспаранты, висящие над проезжей частью, озоновая голубизна неба, прохладное разливное пиво, стихла музыка. Осталась лишь блеклая кухня, а перед Николаичем сидел, помахивая хвостом, Василий. Длинные усы были перемазаны сливочным маслом. Он облизнулся.
- Ты так ничего и не понял, прямоходящее, — повторил Василий, — тебе не победить. На что ты надеялся сегодня ночью? Идиот, я же хищник, ночной охотник. С кем ты тягаешься?
Нижняя губа Николаича затряслась, он отвернулся.
- Я, грешным делом, подумал, что мы сможем поладить, — вздохнул Василий. — Но тебя, похоже, не исправить. Вздумал мне навредить? И не просто напугать. А убрать, верно? Впрочем, я, конечно, был к этому готов. Поэтому я разыграл еще одну карту. Очень сильную карту. Джокер.
С легким шумом, который обычно издают при движении полные люди – грузные шаги, отдышка, шелест одежд, причмокивания, вздохи – в кухню вошла Людмила Львовна. Василий спрыгнул со стула. В кармане Коли-Коли тихо щелкнуло. Вспотевшей ладонью он зажал диктофон. Николаич тут же встал и, провожаемый недоуменным взглядом супруги, быстро вышел прочь.
Торопливо накинув пиджак, он громко (чтобы наверняка услышал Василий) объявил, что целый день будет отсутствовать. Когда закрылась дверь, и осталась позади ставшая вдруг чужой квартира, с облегчением вздохнул. Нужно сосредоточиться и подумать. Что за черт, какой еще Джокер? Что Василий провернул на этот раз?
А впрочем, плевать. В кармане очень ценная информация. В течение часа будет доставлена в лабораторию. Запись убедит Вовика, что «инцидент Кошкина» — это не пьяный бред. И вдвоем они с легкостью одолеют Василия.
Николаич вышел из подъезда. Никаких сюрпризов – как и накануне, тепло и солнечно. Он потер ладони. Хорошо, и служебная машина не нужна. Пусть как можно меньше людей знает, где бывает Коля-Коля.
Во дворе все было по-утреннему: доминошники еще не заняли своих мест, до первых зорких бабулек на лавочках оставалось еще пару часов.
Обычно в эти пустые часы беседку занимали маргинальные личности, возможно бомжи или опустившиеся, пропившие все на свете алкоголики. Двое – рыжебородый мужчина и низенькая женщина – сидя в беседке, похмелялись, а третий из компании рылся в мусорном баке.
Раньше Николаич не обращал внимания на этих изгоев. Он отворачивался, стараясь даже не дышать их воздухом. Но вдруг, глядя на утренний опохмел, Николаича дернуло: а что же будет, если Людмила Львовна его все-таки выгонит?
Он подошел к беседке и поздоровался. Рыжебородый что-то невнятно крякнул, а его спутница тут же потребовала сигарету. Николаич, вытянув пару штук, отдал пачку «Давидофф» женщине. Ее лицо было ужасно. То ли от побоев, то ли от алкоголя, а может и того, и другого, оно страшно распухло. От глаз остались лишь щели, такие узкие, что невозможно было определить цвет роговицы. Щеки обвисли, как у собаки породы бассет. Кожа была землистого цвета, очень загорелая, и, как печеное яблоко, испещрена мелкими морщинами. Она закурила, показав черную, сухую руку. На грязных ногтях виднелись следы сиреневого лака. Совершенно не представлялось возможным определить ее возраст – где-то от тридцати до шестидесяти. Ее звали Натаха.
Рыжебородый тоже закурил. Сделав пару затяжек, гаркнул: «херня какая-то», и отломал у сигареты фильтр. Натаха медленно раскачивалась из стороны в сторону, а рыжебородый смотрел с гнилозубой улыбкой на Николаича, деловито закинув ногу на ногу. Николаич сроду не видел такого красного лица. На рыжебородом, не смотря на очень теплую погоду, была черная вязаная шапка. Из внутреннего кармана потрепанной кожанки торчала пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью. Дополняли ансамбль женские расклешенные джинсы и белые кроссовки, сверху на них были надеты целлофановые пакеты.
Николаич не знал, что сказать, и курил молча. Натаха позвала третьего члена группы – Валеру, — ковырявшегося в мусорном баке. Этот «добытчик» обладал наиболее странной внешностью. У него были детские черты лица, маленький нос и пухлые губы. Голос был тонкий, почти дискант. Он, пошатываясь, с радостной улыбкой подошел к беседке. Валера принес мерзкий, кислый запах гниющих продуктов. Он закурил, причем фильтр тоже был нещадно оторван. При ближайшем рассмотрении оказалось, что детское лицо обветренное и по-стариковски дряблое.
Все, кроме Натахи, с интересом смотрели на Николаича. Натаха с полузакрытыми глазами кивала, будто бы выслушивала разговор, между тем все молчали. Николаич докурил и, растоптав ногой окурок, двинулся прочь. Валера уже в спину попросил мелочи. Николаич открыл бумажник и, не глядя, протянул двадцатку.
- О, наш человек! – тоненьким, но хриплым голосом проблеял Валера.
- Я не ваш человек, — буркнул Николаич.
Нет-нет, уж точно не так, подумал он, быстро удаляясь. Куда лучше на раскладушке в лаборатории. Вовик в беде не оставит.
На секунду Николаичу показалось, что ночевать в гараже и зарабатывать сбором пустой тары, доля куда лучшая, чем жизнь в «этой золотой клетке». Так и произнес про себя — «в этой золотой клетке». К горлу подкатил тяжелый ком.
С другой стороны, оказывается, альтернатива есть. Пусть не такая сытая, зато свободная. Получается, не так уж все и плохо, братцы! Николаич словно проснулся после мучавшего всю ночь кошмара. Не так уж все и плохо!
Он шел по мощеной брусчаткой улице Рокоссовского, отражаясь в бесконечных витринах. Город, гремя трамваями, сияя школьницами в белых фартучках, казалось, не был статичен, а несся куда-то вместе с ним. Николаич улыбался прохожим, ему улыбались в ответ. Все хорошо. Все хорошо, потому что скоро закончится. Закончится черная полоса, и непременно начнется белая. Ведь не бывает подряд двух черных полос.
Неужели Василий не догадывается, что сегодня последний день жирования, доминирования, думал Николаич. Нет, он, конечно, умен. И хитер. Но, в конце концов, это кот – маленькое и достаточно слабое существо. И ежели схватить его за шкирку, да посадить в мешок, поможет ли Достоевский? Или гипноз? Вряд ли. Так на что же рассчитывать? Может, не такой уж он и умный?
Компромата больше нет. Карта с фотографией разыграна, и Николаич знал наверняка: других опасных фото не существует. Допустим, Василию известно о связи с Настенькой. И что с того? Рассказать об этом он пока никому не может.
Если пораскинуть мозгами, напряженно нахмурил брови Николаич, переходя брусчатую проезжую часть, как Василий может начать общение с кем-либо? Ведь это шок для любого нормального человека, видевшего говорящих котов только в мультфильмах.
Улица круче побежала вниз. Там, в конце проспекта, подернутый голубоватой дымкой завод. Как башни гигантских сказочных замков, торчат кирпичные трубы. На той, что поменьше, выложена дата – 1948. Надо же, тысяча девятьсот сорок восьмой. Сколько времени прошло-то…
Простиравшаяся панорама завода в такие погожие дни напоминала советский агитационный плакат, висевший до самой перестройки в вестибюле родной школы. Заводские трубы, мартены, засеянные поля, едут комбайны. Скачут вдаль с шашками наголо, объятые огнем революции, красноармейцы. Встает огромное красное солнце. А в космической тьме парит спутник с пятиконечной звездой.
Николаич со светлой, доброй грустью вздохнул. Как же давно это было.
Что уж и может испортить настроение, так это бигборды. Какая уж тут ностальгия, когда вокруг реклама, реклама, реклама. О, а вот и моя морда, грустно усмехнулся Николаич, увидев собственное трехметровое фото. Втянула же Людмила Львовна, коза драная, в нечестную игру…
Интересно, как Василий собирается открыться перед ней? Она, возможно, единственный его союзник. Шутка ли – говорящее животное! Николаич вспомнил первую встречу, по спине невольно пробежал холодок. Бог знает, как отреагирует Людмила. Вообще, как поведет себя среднестатистический человек? Лишится дара речи, схватится за сердце, закричит, убежит?
Хотя, вовсе не обязательно.
Допустим, следующий «контактер» не упадет в обморок, и не решит, что спятил, подумал он, проходя мимо валютных киосков. Рядом стояли хмурые ребята, рослые, все как один в кепках. «Папаша, золото-серебро-покупаем-продаем», лениво протянул кто-то, но Николаич уже растворился в высыпавшей из трамвая толпе.
Нельзя, чтобы Василий попал в руки каким-нибудь барыгам. Такие уж точно придумают, как нагреть на «чуде природы» руки, и плакала Швейцария, и премия, и своя телепрограмма, как у этого… Сергея Дружко.
Николаич спустился ниже. Слева раскинулся старый тенистый парк. На скамейках сидели, прогуливающие занятия, визгливые старшеклассницы. Напротив – спальный район из хрущевских пятиэтажек. Почти на месте.
Во дворе тихо, многочисленные турники, качели и лесенки, выкрашенные пестрыми красками, пустуют. Будний день — детишки в школах. Приоткрыты ворота одного из гаражей. Николаич заглянул внутрь. В лаборатории еле слышно играло радио. Вовик, дымя паяльником, склонился над изумрудного цвета микросхемой.
- Вот и наш герой, — он поднял голову. Глаза задорно блестели сквозь толстые линзы очков в роговой оправе. – А я-то думал, может ты уже всю мебель топором порубил и тебя того, в дом терпимости свезли.
- Смейся, смейся, дорогой коллега, — Николаич пожал руку Вовику, — но у меня для тебя кое-что есть.
- Ладно, посмотрим, — ответил Вовик, — только оцени сначала новшество лаборатории. Полюбуйся, — он развернул ноутбук и кликнул на иконку браузера, — интернет!
- Давно бы так, — усмехнулся Николаич. Он огляделся. На полу стояла недопитая бутыль виски. Сняв пиджак и усевшись в застеленное дырявым пледом кресло, отхлебнул из квадратной бутылки.
Будто не желая выдавать важную информацию, маленький диктофон выскользнул из внутреннего кармана. Оказавшись на свободе, он повис на краю сиденья. Следующее грузное движение задницей отправило беглеца прямиком в мусорный ящик под креслом (судя по тому, что Вовик недавно заказывал диктофон в интернет-магазине, партизан так и не был найден).
- Коллега, — выдохнул Коля-Коля после смачного глотка, — теперь серьезно. Дело архиважное. Мы должны сделать все сегодня, сейчас!
- Да-да, конечно, — Вовик развернул ноутбук к себе, защелкала клавиатура, — конечно-конечно, коллега… Ты там говорил что-то про своего кота…
- Да, коллега, представь, — развел руками Николаич, — это оказался самый что ни на есть кот. Наш кот Василий.
- Так я и думал, — отозвался Вовик, не отрываясь от экрана. Судя по звуку из динамиков, он смотрел какое-то видео, — накрутил ты все, алкоголик. Между прочим, девяносто процентов того, что люди считают паранормальными явлениями – на самом деле вполне объяснимы. Сквозняки, ветра, шаровые молнии, туман, шутки электромагнитного поля, домашние животные, галлюцинации… В конце концов, белая горячка, — не глядя, Вовик ткнул пальцем на Николаича.
- Нет-нет, — замотал головой Николаич, — ты не понял. Это на самом деле активность. И заключена она в коте… В Ваське… Да что мне рассказывать, сейчас сам все услышишь.
- Йоооолки, — вдруг полушепотом выдохнул Вовик. Николаич посмотрел на коллегу. Из-за монитора на него таращились округленные глаза.
- Тут… Ты… посмотри… — пробормотал Вовик, поглядывая то на экран, то на Николаича.
Он подошел к ноутбуку. На белом фоне, как провал, темнело окошко с видеороликом. Вовик, красный, как рак, клацнув мышкой, отмотал в начало.
Николаич с интересом уставился в монитор. Какая-то комната. Ничего особенного. Светлые обои, светлые шторки… Большая кровать – значит спальня. Странно знакомая спальня… Неясный звук, кто-то возится за кадром. Слева медленно что-то появляется… Похоже, чья-то голова. Снова исчезает… Николаич, нахмурив брови, наклонился ближе к экрану. Опять кто-то возится. Вдруг резко, так, что у Николаича перехватило дух, в центр сцены выскакивает на четвереньках полный волосатый мужчина. На нем одеты только трусы-стринги, очень неприлично обнажающие волосатые ягодицы. Покачивается отвисшее белесое пузо. На запястьях и лодыжках черные браслеты, а на лице надето что-то вроде сбруи. Во рту – красный шарик.
Верхом на мужчине, как на коне, сидит худенькая девчушка в высоких ботфортах. На ней черное лаковое белье. Головной убор напоминает форменную фуражку эсэсовцев. В глазах Николаича вдруг потемнело. Девчушка хлестко лупит по бокам мужчину, тот достаточно неправдоподобно ржет через кляп. Наездница слазит со своего коня, и несчастный поворачивается лицом к камере. Вовик снова протянул «йоооолки…». Кровь резко прилила к голове Николаича, он пошатнулся.
Да это же он – Николаич — стоит на четвереньках в собственной спальне, а его племянница Настенька, скалясь и странным, не своим голосом приговаривая «вот тебе, сученок», «получи, шлюшка», хлещет его плетью из черной и красной кожи. Николаич, стонет от боли, кривится и вертит головой. Из-под кляпа течет тонкая струйка слюны.
Девушка надевает на себя пояс с прилаженным к нему довольно большим искусственным фиолетовым членом. На этом видео обрывалось.
Вовик, нахмурившись, обернулся.
- Что она собиралась… Хотя… Неважно…
Николаич мелко дрожал. Как же… Как же так?.. Откуда?..
Значит сумел… Снял, сволочь, нашел способ, бились мысли в голове Николаича. Как? Да плевать как. Каком к верху. Скорее всего, вэб-камерой ноутбука. Какая уже разница.
- Откуда? – сдавленным голосом спросил Николаич. Губы занемели, словно только что ему влепили пощечину.
- Так это… На ютубе появилось еще ночью, — ответил Вовик и растерянно посмотрел на него снизу вверх, — уже пятьдесят тысяч просмотров… Мне в «одноклассниках» ссылку прислали…
Николаич не сводил глаз со смазанного стоп-кадра. Кивая, он приговаривал, как мантру «понятно, понятно». Вовик таращился то на бледного, как смерть, коллегу, то на дисплей.
- Хорошо, хорошо… Понятно… Я пойду, мне надо… — наконец выдавил Коля-Коля, и, держась за стену, направился к выходу.
- Эй, постой, погоди, Коля! Ты… Стой! Куда ты? Мы разберемся! Это какая-то ошибка! А ну вернись! Я щас… – последние слова Вовика гулко ударились о железные ворота гаража. Пошатываясь, Николаич побрел прочь. Вовик, не смотря на угрозы, так и не вышел из лаборатории.
Но Николаич не думал ни о друге, ни о Людмиле Львовне, ни о мерзком видео. Не думал вообще ни о чем. Даже о Василии. Его переполнял лишь страх и бесконечное, всепоглощающее чувство безысходности. Будто он стоял на плахе, и сейчас, на этом самом месте, свиснет в воздухе топор, и палач сбросит в корзину голову с вываленным языком.
Связных мыслей не было, лишь пугающие образы. В ушах стоял нескончаемый звон. Николаич брел без цели, прямо. Будто в тоннеле видел только перед собой. Пиджак остался в лаборатории, сзади из брюк торчала мятая рубашка, застегнутая на две нижних пуговицы. Остальные были вырваны в приступе паники, когда показалось, что не хватает воздуха.
Он шел через одинаковые дворы одинаковых хрущевских пятиэтажек, шатаясь, как пьяный и беззвучно шевеля губами. Какая-то пенсионерка с клетчатой сумкой, пронесшая мимо запах молока и свежего хлеба, крикнула вслед: «Эх, мужики, мужики! Только полдвенадцатого дня! Тфьу, позорище!».
Николаич, спотыкался и царапался о колючие кусты, то и дело возникавшие на пути. Но продолжал идти. Там вдалеке, где обрывался город, сквозь свой размытый тоннель он видел, как встает плакатное соцреалистическое солнце.

Пели птицы. Приятная, хоть и однообразная трель. Сначала далеко, а потом все ближе, ближе. И вот уже, казалось, назойливые птахи верещат прямо под ухом, и дергают карман.
Николаич поднял голову. Нестерпимо громко пиликал телефон. Он сидел в траве на покатом склоне оврага. Горьковато пахло полынью. Немного поодаль кружили облачком золотистые мошки. Вниз, через весь овраг, вела и терялась в траве узкая тропка, испещренная следами копыт. В нескольких метрах от Коли-Коли, прямо посреди тропинки, на засохшей коровьей лепешке пировали насекомые.
Остались позади городские пятиэтажки, а за ними огражденные низкими заборами палисадники. Овраг, или, как говорили в народе – ярок, проводил глубокую влажную городскую границу. А дальше – вымощенная полями, исполосованная посадками, поросшая горбами терриконов бесконечность; пока еще не выжженная, предсмертно свежая донбасская степь.
Николаич брезгливо, словно противное насекомое, типа паука или гусеницы, отбросил вибрирующую трубку в сторону. Звон не унимался. Схватив навязчивое устройство, швырнул его вглубь оврага. Телефон угодил прямо в поросший светло-зеленой ряской ручеек, и нестерпимая трель тут же стихла.
Николаич потер ладонями лицо. Вот так отключился. Судя по солнцу, два-три часа дня. Он вздохнул.
Ну, и что же теперь прикажете делать?
Василий разыграл свой козырь. Самый старший козырь в колоде. Такой, что играть дальше вообще бессмысленно. Партия. Финита ля комедия.
Экий подлец. Экая сволочь! Ролик загружен на крупнейший сайт. Тысячи просмотров. Даже если видео уже удалено, наверняка каждая собака в городе знает, что метящий в кресло «городского головы» примерный семьянин Николай Кошкин, морда которого занимает половину городских рекламных площадей, мелькнувший пару раз в новостях, обещавший «навести порядок», такой скромный, простой, мужик из народа, которому хочется верить, на самом деле… На самом деле обычный извращенец.
Что ж… Сделанного не вернуть. Во всяком случае, вот она – свобода. Еще бы Людку совсем не видеть больше, в глаза не смотреть, размышлял Николаич. Так мучительно не хочется никаких сцен. Она, конечно же, возненавидит. Будет кричать, тряся обвисшими бульдожьими щечками, махать перед лицом кулаками, да пару раз заедет тяжелой потной ладонью по щам. Надо будет прикрывать лицо да терпеть. А потом молча собраться, и, не оглядываясь, уйти.
Ладно, с Люськой-то проще. Не убьет, в конце концов. Как быть с Папой? Федор Емельянович не простит. И пощечиной не отделаешься. Черт возьми, ему лучше вообще на глаза не попадаться. Николачиа передернуло. Допустим, Папа выборы в любом случае не проиграет. Поставил-то на всех, хитрожопый ворюга. Но в Николая Кошкина вложены деньги, время, силы. Отдавать же придется. На счетчик поставят. И заступиться будет некому. Николаич схватился за голову. Уже, поди, ищут!
Вновь обуял приступ душащей, застилающей глаза паники. Не чувствуя ног, он пробежал вдоль оврага. В нескольких десятках метров на склоне рос густой кустарник. В непролазной зелени, чуть в стороне, между ветками, он заметил вход в своеобразную пещеру, образованную ветвями.
Убежище было достаточно просторным. Заросли создавали естественную, практически непроницаемую стену, скрывая от посторонних глаз происходящее внутри. Укрытие облюбовали местные подростки. Повсюду валялись окурки, битое стекло и смятые стаканчики. Поодаль стояла странная наполненная водой конструкция из двух обрезанных пластиковых бутылок.
Ноги вдруг стали ватными. Он бессильно опустился на сооруженную из досок и кирпичей скамейку. Деревяшка тихо ойкнула, прогнувшись под тяжестью тела. Обхватив колени, он тихонько заскулил. Все, конец, найдут, бились отчаянные мысли. Не будет жизни в этом городе ни в лаборатории на раскладушке, ни даже в одной компании с Натахой, Валерой и рыжебородым. И вовсе не исключено, что Папа попросту прибьет Николаича. Он это может. А что же Людмила Львовна? Люська? Заступится ли?… Неужели он — сволочь редкостная, но все же родная — ничего для нее не значит?.. Николаич скривился, и рукой размазал по грязной щеке слезу.
Глубоко со всхлипом вздохнув, он попытался взять себя в руки. Захотелось курить. Под ногами нашлась наполовину недокуренная сигарета, и Николаич, оторвав фильтр (опять на ум пришла компания рыжебородого), задымил.
- Так, — вдруг резко сказал он вслух. Кулак решительно ударил по ладони. Надо действовать! Толку нюни распускать? Теперь он один. Одиночка. Одинокий волк. Странник… Да, теперь он Странник.
Он вспомнил о заначке, которую удалось скопить втайне от жены. Надо же, как знал, что пригодится! Достаточно приличная, между прочим, сумма. Купить мотоцикл (ведь давно хотел!), косуху, надеть старые джинсы рвануть, куда глаза глядят.
И хрен с ними. Со всеми. Николаич сплюнул. Под Ростовом живет брат, о нем даже Людмила Львовна не знает. Да она, честно говоря, вообще никого из родственников не знает (кроме Настеньки), и это за пять лет совместной жизни. Брат Жека давно приглашал. И никто не найдет, даже Папахин со своими прихвостнями. Главное забрать бабки, и незаметно слинять из города.
Хотя, нет. Осталось еще одно дельце. Перед глазами вдруг встала наглая морда с надменной клыкастой улыбкой. Василий… Николаич сжал кулаки. Умник. Достоевского, понимаете, читает… Конец тебе, Василий. Если работает шестое чувство, уже ссаться должен со страху. Потому что от Странника пощады не будет. Уж заварил ты кашу, так заварил. Теперь расхлебывай!
Николаич выплюнул потухший окурок и решительно выскочил из укрытия. Через минуту он миновал «приграничные» палисадники. По пути наткнулся на журчащую тонкой струйкой колонку. Ледяная вода взбодрила и окончательно привела в чувства.
Николаич огляделся. Уже ищут, псы. Наверняка уже ищут. Но город он знал прекрасно, поэтому обойти людные центральные улицы не составило труда. Остался позади сквер Дзержинского, дальше быстрым шагом промелькнул по задворкам, мимо гаражей, старых сараев и мусорников, за детским садиком нырнул в дыру в заборе, перелез теплотрассу – и вот через дорогу дом.
Предчувствие не обмануло. На обочине стоял огромный черный внедорожник. Точно, «сотрудники» Папы.
Раньше, в прошлой жизни, стало бы страшно. Любой бы испугался. Только не Странник. Он уже хладнокровно обдумывал пути обхода. Можно проскочить, обойдя дом. Если головорезы во дворе, залезть в подвал через люк для угля – они, как правило, открыты, — а из подвала проникнуть в подъезд. Проще простого. Если поджидают в подъезде – через подвал уйти от преследования.
Осторожно выглянув из-за сараев, Николаич обнаружил, что во дворе незваных гостей нет. Все как обычно: пенсионеры, бабушки-рябушки, в беседке стучат костяшки домино. Рыба! Двор живет своей размеренной жизнью. Жаль, чрезвычайно жаль покидать это спокойное насиженное место. Но Странника зовет дорога.
Быстро и незаметно Николаич прошмыгнул в подъезд. Возле квартиры тоже никого не оказалось. Похоже, головорезы сидели в своем «лэндкрузере», ожидая, что Странник явится прямо к ним в руки. Вот так запросто, прогуливаясь по улице. Ха! Безмозглое быдло.
До боли знакомая, поцарапанная железная дверь с золотистым номером. Сердце забилось чаще. «Чтоб быть справедливым возмездье могло, лишь злом воздавать подобает за зло». Да, Василий, ты был чертовски прав.
На что, ради Бога, на что ты рассчитывал, лижущее задницу, блюющее шерстью животное? Николаич усмехнулся. Как может кот, даже такой сообразительный, противостоять взрослому здоровому человеку? Действительно, не такой уж ты и умный.
Войдя в квартиру, Николаич с порога заметил, как резко закрылась спальня. Он шагнул к двери и слащаво проблеял:
- Кись-кись! Васечка! Иди сюда, дорогой. Где же ты?
Подергав ручку запертой двери, без лишних раздумий, как и положено действовать Страннику, с размаху врезал ногой. Дверь, к его удивлению, не соскочила с петель, как это бывает в боевиках. Нога проделала достаточно большую сквозную дыру, где и застряла. Неуклюже вытащив конечность, Николаич изнутри нащупал замок и проник в комнату.
Тут же с диким шипением из спальни выскочила быстрая черная тень. Николаич не суетился. Деваться Василию было некуда. Василий рванул на кухню, а это тупик. Странник решительно двинулся вперед.
Переступив порог никогда не закрывающейся кухни (там даже не устанавливали дверь), он вдруг почувствовал, что левая нога в чем-то запуталась. Под потолком раздался шорох. Николаич, мельком глянув вверх, попытался прикрыть голову, но не успел. С треском сломав бортик полки, на него упал глиняный горшок с самым большим в «висячем саду» Людмилы Львовны растением – денежным деревом.
После удара в глазах побелело, как от фотовспышки. Одновременно в голове будто бы натянулась и лопнула невидимая нить. На нити держалась левая половина лица, которая теперь быстро тяжелела, наливаясь теплом.
Когда белая пелена рассеялась, Николаич увидел перед собой засыпанный землей и коричневыми осколками паркетный пол. Повертев головой, он понял, что стоит на четвереньках. Вся левая сторона лица занемела, глаз не открывался. Рука, обследовавшая голову, стала липкой от крови.
Как можно было так облажаться? Василий, не мудрствуя лукаво, установил простую растяжку. Он разочарованно вздохнул. Странник попался на такой элементарный трюк.
Николаич поднял голову. На пол посыпался сухой чернозем и полукруглые мясистые листья, застрявшие в волосах. Затошнило. Зажмурившись, он часто задышал. Муть понемногу отступила. Снова открыв глаза, увидел перед собой Василия.
— Вот ты уже и на четырех лапах! А не такие уж мы и разные, правда? – крикнул кот.
- Ты… ты… убью… — промямлил Николаич, растирая по лицу жижу из крови и земли. Встать не было сил, и в таком же положении – на карачках – он начал медленно обходить Василия, поворачиваясь к нему лицом, для проведения атаки. Василий же наоборот стал двигаться в противоположном направлении, ближе к тылу Николаича, чтобы не попасть под удар.
Кот дико сверкал глазами.
- Я даю тебе последний шанс. Исчезни!
Николаич лишь нечленораздельно рычал в ответ.
- Конец твоей гегемонии, двуногое. Ты проиграл. Проваливай! – взвизгнул кот и, обнажив когти, с воинственным шипением сделал резкий выпад в сторону Николаича.
Странник пошел в атаку. Совершив неимоверное усилие, с криком «Н-н-на, сука», он сделал рывок в сторону неприятеля. Схватить за шею не получилось, в руки попал лишь кончик хвоста. Василий мгновенно контратаковал. Подпрыгнув, он вонзил когти в макушку Николаича. Мощными и неожиданно сильными задними лапами сделал несколько резких ударов по лицу противника. Кожа под острыми, как бритва, когтями, разрывалась в клочья. Завыв, как раненый зверь, Николаич бросился прочь. Василий со страшным боевым шипением рванул за ним. Всем телом врезавшись в дверь, и едва не сорвав ее с петель, Николаич выскочил в подъезд. Кровь застилала глаза и, уже совершенно не по-человечески скуля и вопя, он кубарем скатился по ступенькам.

Николаич не зря любил двор дома номер тринадцать. Это было действительно замечательное место — уютный, овитый диким виноградом постсоветский райский уголок. Его все украшало, даже паутина бельевых веревок и ветхие дровяные сараи по периметру. Даже нелепо втиснутая, дико мешающая проезду к гаражам, детская площадка (горка, песочница, вкопанные в землю покрышки). Более того, двор без них и представить себе сложно. Двор и должен быть таким, немного неудобным, со своими недостатками и причудами, как старый, ворчливый, пахнущий луком и перегаром, но все же любимый дед.
Скамейки во дворе не то, что стандартные парковые крокодилы с витыми чугунными боковушками. Может, и не такие удобные, зато причудливые, с характером. Каждая, согласно дворовой геральдике, окрашена в свой цвет.
Нигде, ни в одном старом дворе старого дома сталинской постройки вы не найдете двух одинаковых скамеек.
Неотъемлемый атрибут настоящего двора – беседка. Обычно ничего особенного в ней нет, и во дворе дома номер тринадцать была совершенно стандартная модель. За исключением интерьера: удобные лавки с откидными сидениями от старых школьных парт и самодельный широкий стол не входили в базовую комплектацию.
Беседка была наполнена тайниками для разного рода заначек – пепельниц, стаканов, карт, полулитры.
Было около пяти. Все скамейки, включая самую длинную, со спинкой, в самом центре, были заполнены женщинами всех возрастов. Желающих посидеть и посудачить было столько, что не всем хватило места, и некоторые вынесли специальные самодельные одноместные скамеечки.
В традиционно мужской беседке пили самогон и стучали в домино.
На центральной лавке живо обсуждались болезни и лекарства, когда всеобщее внимание привлек шум в подъезде. Разговоры разом стихли. Несколько секунд ничего не было слышно, и галдеж возобновился. Но дверь вдруг резко отворилась, и на крыльцо вывалился перемазанный кровью и грязью человек. Стоя на четвереньках, он совершенно остервенелыми глазами осмотрел двор. По толпе прошел встревоженный ропот. Тут кто-то выкрикнул:
- Ешкин кот, бабоньки, да это ж наш Кока-Коля!
Николаич встряхнул окровавленной головой и громко протяжно мяукнул.

После дневного визита Николаича Вовик не находил себе места. Работа не клеилась. Бездумно потыкав в микросхему, он бросил в паяльник в сторону. Огляделся. На кресле лежал позабытый Николаичем пиджак. Все-таки надо было остановить, поговорить. Напоить, в конце концов. Есть ли такая проблема, которую невозможно запить алкоголем? Через час-полтора Николаич пришел бы в себя. Да еще посмеялись бы над тем, что произошло!
Смешного, впрочем, было мало. Жена – Мегера Львовна – коллегу ненаглядного в ежовых рукавицах за задницу держит. Она, наверняка, узнает, а то еще и сама посмотрит видео. Скандал устроит – мало не покажется. Как бы самому под горячую руку не попасть, размышлял Вовик.
Выгонит бедолагу, как пить дать… Ну и что, пусть выгоняет. В беде коллегу не оставим! Приютим. А может, и рванем в экспедицию! По следам группы Дятлова! Он улыбнулся.
Нет, не смог бы Вовик ни поговорить, ни успокоить. И нужных слов бы не нашел. Во всяком случае, трезвый. Не такой он человек.
Бывает так, вроде и чувствует — надо что-то сказать, и даже знает что конкретно. Но молчит. Даже когда отца хоронили, так матери ничего и не сказал, ни слова. Сидел, глазел по сторонам, стараясь не наткнуться на случайный сочувствующий взгляд и, в конце концов, беззвучно испарился.
Он присел на пыльное кресло, в руках оказался дорогой Коли-Колин пиджак. Эх, коллега… Зато у тебя баб этих — куча. Еще и молодуху подцепил. Вовик вздохнул. Женщин он до смерти боялся.
Стало грустно. Поразмыслив, он вдруг понял, что Николаич единственный по-настоящему близкий ему человек. Нельзя оставлять друга и коллегу в беде. Непременно нужно помочь. Обязательно!
Он достал из кармана перемотанный синей изолентой старый мобильный. Как говорил Николаич — «орехокол». Набрав нужный номер, Вовик услышал вежливый отказ оператора – телефон, по всей вероятности, отключен.
Походив взад-вперед, остановился у холодильника. Старенький «Днепр» с закругленными углами и серебристой изогнутой ручкой все еще исправно работал. Вовик бездумно открыл холодильник. Закрыл. Опять открыл. И вдруг, как по волшебству, в дверце обнаружилась целехонькая бутылка холодного пива.
Вовик довольно крякнул. Пиво показалось неестественно вкусным и освежающим. Очень быстро оприходовав бутылку, Вовик закурил и замер в ожидании, пока в кровь попадет первая порция алкоголя. И, буквально через минуту, как и предполагалось, сработал невидимый тумблер, заерзал глубоко внутри червячок, зевнула и зашевелилась жажда деятельности. Действовать, действовать, действовать!
Николаич, конечно же, дома. Где ж ему еще быть? Вряд ли он гуляет по городу или сидит в приемной «пентагона» за большим дубовым столом. Небось, забившись в угол, сосет дорогущий коньяк прямо из бутылки. Нужно помочь! И с коньяком, и с проблемой. Поддержать, выпить, закусить!
Гремя ключами, Вовик запер лабораторию. С удивлением обнаружил, что просидел в гараже весь день и дело к вечеру. По пути к остановке завернул на летнюю площадку в парке. Под зонтиком сидели две девицы в спортивных костюмах. Шаткий пластиковый стол был заставлен банками слабоалкогольного пойла. Девицы хихикали, тонкие белые сигареты в неухоженных руках благоухали ванилью.
Покосившись на подружек и смущенно поправив очки, Вовик взял бокал светлого. Выпил за три раза: половину, половину половины и остаток. Пиво оказалось совсем не таким божественно вкусным, как бутылочное в лаборатории. Оно было противно-теплым, без пены, да к тому же отдавало плесенью. Однако нужный эффект не заставил себя ждать. Омытый разбавленным алкоголем, мотивационный червячок забился, как на раскаленной сковородке.
Раздался звон и стальное лязганье, к остановке подкатил трамвай. Вперед, вперед!
Пока Вовик глотал пыль в переполненном вагоне, старенький трамвай (впрочем, достаточно скоро) домчал его до места назначения. Еще издалека заметил непривычно большое скопление народу возле дома номер тринадцать. Он нахмурился, где-то под сердцем зашевелился другой — беспокойный — червячок.
Вовик медленно подошел ближе, в висках застучало. Между домами стояла карета скорой помощи, прямо под беседкой — «уазик» МЧС. Молодцы в синей униформе монтировали штурмовую лестницу. Стоял гам. Во дворе был аншлаг. Пенсионеры всех возрастов – младшего предпенсионного, среднего артритного и старшего почтенного – сошлись, казалось, со всего района. На велосипедах подъехали местные пацаны. Поодаль стоял наряд ППС, срочники внутренних войск. Курили и распространяли вокруг запах бани, пришедшие со смены заводские мужики. Жители дома номер тринадцать в полном составе так же высыпали во двор. Все, задрав головы, смотрели куда-то вверх.
Сзади за рукав его кто-то потянул. Вовик обернулся, глаза под толстыми линзами очков перепугано расширились. Людмила Львовна с неимоверно бледным лицом, очень крепко прихватив за локоть, оттащила его в проулок между гаражами.
- А ну-ка, рассказывай! – прошипела она, прижав Вовика к увитой виноградом стене.
- Я не… Отпустите, ради Бога… Да я сам только подошел… — он схватился за руку, крепко державшую его за горло.
- Все ты знаешь, зараза! Придушу! – Людмила Львовна сильнее сжала крепкие, как тиски, пальцы.
- Перестаньте… Да прекратите! – Вовик, наконец, сбросил тяжелую лапу, — Что вы себе позволяете! Чесслово, я не знаю, что тут происходит!
- Конечно, не знает он… — буркнула Людмила Львовна и достала сигарету, — сначала эта пошлятина в интернете… Я уж думала, все, убью… Мне сегодня кто только не звонил… Весь город гудит… уж думала, придушу гада, — она нервно затянулась, — а тут, оказывается, и некого душить… Некого… душить…
Вовик ахнул.
- Что?.. Что случилось?
- Что, что… — мрачно отозвалась Людмила Львовна, — допились, алкоголики. Нельзя же всю жизнь без последствий бухать, да херней этой страдать… Домовых ловить… — она вздохнула, — Кукушкой двинулся дружек-то твой… Муженек-то мой, извращенец хренов, того… Тю-тю.
- К-как?.. к-когда?.. – ошарашено заикнулся Вовик. Людмила Львовна, грубо взяв его за плечо, вытолкнула из-за гаража, они снова оказались во дворе, прямо за спинами бубнящей толпы. Вдруг откуда-то сверху послышался странный звук, нечто среднее между воем и мяуканьем.
- А вон как, полюбуйся, — сказала она и ткнула пальцем на крышу.
Вовик поднял голову. На коньке, нелепо упершись руками промеж расставленных коленей, сидел Николаич. Разорванная рубашка обнажала дряблую грудь и живот, покрытый густой кудрявой шерстью. Он был перемазан сажей и запекшейся кровью, и, казалось, не замечал происходившей суеты. Наблюдая за пролетавшими мимо воробьями, он лишь иногда поглядывал вниз. Периодически он громко и противно мяукал.
Вовик был потрясен. Как коллега, друг, с которым еще недавно беседовали, смеялись и пили, вот так враз, за один день, может потерять человеческий облик?
- Людмила Львовна, что же это?.. Как такое могло произойти? — растерянно пролепетал Вовик.
- Я думала, ты мне скажешь, — буркнула Людмила Львовна, — почем я знаю? Сама недавно пришла. Подхожу к дому, смотрю – милиция, скорая. Народу полно. Сразу почуяла неладное. Как вдруг слышу…
С крыши вновь раздалось протяжное мяуканье. Пацаны с велосипедами сдавленно заржали. Какой-то остряк из толпы попытался сымитировать Коли-Колин вой.
- …Как вдруг слышу – орет не своим голосом. Я наверх глядь – Колька сидит, — посмотрев вверх, Людмила Львовна покачала головой, — Я сразу в переулок зашла, чтобы меньше кто видел. Мало, чтоль, он меня опозорил… — из груди вырвался сиплый всхлип. Прикрыв рот рукой, она глубоко вздохнула, — Стою, слушаю. Говорят, мол, Колька вдруг выбежал из подъезда, и давай по двору бегать на четырех костях. У бабы Вари вон, с перепугу, чуть удар не случился… Учуял у соседки в сумке рыбу, выхватил, а потом по дереву влез на крышу, и сидит там час уже, воет.
Тяжело вздохнув, Вовик глянул на бледную тень, что еще сегодня утром была Николай Николаичем Кошкиным. Задрав руку, тень пыталась вылизать себе бок. Невозможно, невероятно. Не верится.
Спасатели, наконец, собрали лестницу. Двое крепких парней по очереди полезли на крышу. Николаич встретил вторжение воинственным шипением, на головы ребят посыпались рыбные хвосты. Толпа с волнением следила за развязкой. Николаича оттянули подальше от края. Вслед за спасателями, на крышу влез фельдшер с пластиковым чемоданчиком. Спустя минуту больного, привязанного ремнями к специальным носилкам, спустили на землю.
Спасательная операция была окончена.
- Может вы заметили, он уже несколько дней был не в себе, — промолвил Вовик, — галлюцинации, бессонница… А тут еще эти… неприятности. Не выдержал.
Людмила Львовна отвернулась и ничего не ответила. Лишь немного вздрагивали ее мощные круглые плечи.

Первый месяц Людмила Львовна исправно навещала мужа больнице. При каждой встрече психиатр рассказывал о «полной деперсонализации», «психических реакциях на сильное эмоциональное потрясение», но выражал «надежду на выздоровление».
Людмила Львовна часами сидела в его одиночной палате, рассматривая больничную белизну: высоченный белый, в паутинках, потолок, белую тумбочку с ящичком, фигурную решетку на белом, облупленном окне. С белыми стенами контрастировали темно и светло-коричневые шашечки пола. Кое-где надбитая плитка напоминала пол общественной душевой. Длинные коридоры всегда были пусты.
Везде, куда ни зайди, пахло столовой.
Николаич поначалу просиживал целыми днями под кроватью. Однако со временем начал осваиваться, привыкать. В часы прогулок мяуканье доносилось из самых отдаленных частей больничного парка. Перемещался он, правда, на четвереньках. Со дня поступления так и не заговорил, лишь мяукал и шипел, что до смерти пугало некоторых больных. Массу неудобств доставляла его манера гадить по углам.
Во время визитов Людмилы Львовны Николаич просто сидел спокойно на полу и даже не мурлыкал. Она все реже и реже навещала мужа, а вскоре вовсе перестала приходить. В общем-то, муж, похоже, не особо страдал от отсутствия ее внимания.
Вовик ни разу не был замечен среди посетителей.
Николаич очень привязался к персоналу. Особенно к одной из сестричек – Мане. Это она придумала, как отучить его от привычки ходить по углам, и в палате появился ящик с песком.
В октябре пошли бесконечные дожди. Состояние Николаича стабилизировалось — он был стабильно болен. Казалось, последнее человеческое покинуло его разум. Появились новые звериные повадки. Он спал, свернувшись калачиком, терся о ноги медсестер; сидя на подоконнике, ловил и ел мух, а однажды даже поймал мышь и в зубах притащил к сестринской.
На прогулках Мурзик приобрел привычку охотиться на птиц (кличка тоже была изобретением Мани, — Николаич упорно не отзывался на имя). С завидным упрямством – так как за все время поймать ни одной не удалось – устраивал засады под зарослями сирени, под облупленными скамейками и за деревьями. Довел до полуобморочного состояния нескольких больных во время атаки из засады, после чего пациенты стали гонять его камнями.
Последним увлечением стали деревья. Конечно, лазание наказывалось строго. Но Мурзик так ловко взбирался на здоровенные акации, и пугать его было так опасно, что иногда санитары позволяли наслаждаться последним осенним теплом, лежа на ветвях.
В один из серых будней Маня забеспокоилась. Полдня она охала и терла пухлые холодеющие руки в неясном предчувствии. Пребывая в этом странном состоянии, она сопроводила больных на послеобеденную прогулку. Мурзик ни на минуту не оставался без внимания. В последнее время он был очень раздражителен, мог поцарапать и даже укусить. Прогулки стали короткими, ходить по лужам на четырех конечностях было крайне неудобно, а к скользким, сырым деревьям и близко не подпускали.
Только-только закончился дождь. С крыши капало. Вдруг послышался заливистый лай. Непонятно каким образом на территорию пробралась рыжая, совершенно мокрая псина. Собака была не особо агрессивна, так, пустозвонила. Однако ее внушительный размер пугал не только больных, но и санитаров.
Псина, заливисто гавкая, принялась гонять пациентов по парку кругами, как бордер-колли загоняет овец на лугах Глостеншира. Поднялся неимоверный вой. Некоторые больные в оцепенении замирали на месте, кто-то падал, некоторые пытались влезть на отвесную четырехметровую стену.
Санитары, поскальзываясь на мокром дерне, пытались отогнать собаку, но на четырех лапах передвигаться по мокрой земле было куда удобнее. Кто-то предложил выманить пса, побежали за колбасой.
Маня нахмурилась, скамейка скрипнула, освободившись от тяжелого тела, Мурзику предстала пухлая, в складках спина, стянутая грязно-белым халатом. Широко расставив иксообразные ноги, как генерал на поле боя, Маня наблюдала возню.
- Серега, все, нагулялись! Пора загонять, наверное! – крикнула она по-деревенски «гэкая», скамейка вновь охнула, принимая Манину задницу. Рука привычно потянулась потрепать за ухом Мурзика, но пальцы слепо черпанули воздух. Маня резко обернулась, Мурзика не было ни возле скамейки, ни вообще в поле зрения.
- Мурзик, Мурзик, кись-кись-кись! – Маня вскочила, полные ноги, зашлепав по лужам, понесли ее по аллее. Поскользнувшись в грязи, с трудом удалось удержать в равновесии тучное тело. Перед старым дубом, тем самым огромным дубом, что так любил Мурзик, Маня остановилась. Ухватившись за две соседние ветки, так высоко, как никогда раньше, почти на самой макушке, сидел он – несчастный больной, Николай Николаевич Кошкин, отчего-то возомнивший себя животным, отвергнутый обществом и даже собственной семьей, и только ею жалеемый и любимый.
- Мурзик! Кись-кись! Иди сюда! Нет, сиди, не шевелись! Ох, елки! Серега! – завизжала Маня, но санитары уже тащили вымазанную белой краской длинную лестницу. Почувствовав опасность скорого наказания, Мурзик зашевелился и попытался влезть выше. Но оказалось, лестница едва достает середины дерева, при этом находится в очень шатком положении.
Собаку выманили, больных развели по палатам. Состоялся короткий мозговой штурм. Санитары, используя широкое полотнище, в которое собирали листья во время уборки, растянули под деревом импровизированный пожарный тент, куда нужно было заставить спрыгнуть Мурзика. Снова начался дождь.
- Мурзик, кись-кись! Прыгай сюда!
- Николай, прыгайте немедленно, а то уколов поставим!
- Коля, слазь, дорогой, рыбкой угощу! – наперебой кричали санитары, тент при этом подергивался вверх-вниз, как бы обозначая место для приземления. Маня стояла рядом, прямо в луже, но промокшие туфли совершенно не беспокоили. Капли дождя ляпали по щекам, попадали в рот, пряди жидких волос прилипли ко лбу и щекам, белый больничный колпак тонул в соседней луже.
Уже вечерело, возле крыльца автоматически включился фонарь. Мурзик выбился из сил, руки дрожали, пальцы, лишенные кошачьих когтей, то и дело соскальзывали с мокрых веток. Тут он заметил, что по ветвям, немного левее того места, где он застрял, можно без труда спуститься вниз.
Далее все происходило, как в замедленном действии (во всяком случае, так показалось Мане). Прищурившись, прицелившись, Мурзик прыгнул, однако промахнулся. Переворачиваясь в воздухе, ломая по пути довольно крупные сучья, тело Мурзика шумно устремилось вниз. Санитары, спотыкаясь, метнулись к месту предполагаемого падения. Долетев почти до самого низу, с глухим стуком Мурзик остановил падение, со всего маху брякнувшись промежностью о толстую ветку. От удара посыпались листья. Обмякшее тело Мурзика соскользнуло вниз. Но, прежде чем попасть в крепкие руки санитаров он, едва коснувшись земли, рванул к ближайшим кустам. И уже под ними, свернувшись калачиком на мокрой траве, замер.
В такой позе Мурзика и несли на носилках – с поджатыми к животу коленями: боль была такой сильной, что он не мог разогнуться. Санитары-мужчины сочувственно морщились, представляя куда лучше женщин, каково было получить такой удар. Около десяти вечера тихо скулящего, накрытого грязно-серой простыней, Мурзика увезла скорая.

Все так же тревожно моросил дождь и бесконечные стаи птиц целый день пролетали в одном и том же направлении над областной клинической больницей, когда Маня приехала навестить Мурзика. Под палатой ее встретил завотделения.
- Травма у Николая Николаевича серьезная. Видите ли, были сильные внутренние повреждения, кровотечения, яички пришлось ампутировать, — доктор был в чистом голубом докторском костюме и дорогих, вероятно золотых, часах на волосатой руке. Сочувственно подняв брови, он со вздохом спросил – У вас хоть дети-то есть?
Неопределенно покачав головой, Маня посмотрела сквозь окошко в двери палаты и увидела Мурзика – он лежал у окна в окружении капельниц и бесчисленной медицинской аппаратуры, лицо поросло негустой щетиной, осунулось, но было спокойно. Он и впрямь походил сейчас на видавшего виды уличного кота.
На следующее утро дежурная медсестра обнаружила, что кровать пациента пуста. Нашелся он под соседней пустующей койкой, забившийся в угол и уже холодный.

- Вася, я в супермаркет, — эхо коридора придало объема и без того сильному голосу Людмилы Львовны, — что на ужин купить?
- Пельмени, маман, я же говорил – пель-ме-ни! – раздраженно промямлил Василий. – И сметану не забудь! – крикнул он под грохот запирающегося замка.
Внимание вновь привлек телевизор. «Фокс» показывал вторую подряд серию «Секса и города».
- Какая ж эта Миранда все-таки страшная, просто ужас! – буркнул он. Оставляя на обивке дивана шлейф черной с проседью шерсти, грузное тело скользнуло на пол, и Василий лениво побрел в сторону кухни.

Роман Махов

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 424