В начале десятого было уже совсем темно. Перов, облаченный в шахтерскую спецовку и промасленную фуфайку, чувствовал себя некомфортно – успел поотвыкнуть от робы за последнее время. Он гипнотизировал взглядом черный тяжелый телефонный аппарат. В распахнутое окно кабинета свободно влетали и вылетали насекомые; роем жужжащих звезд они вращались вокруг электрического центра своей насекомо-вредительской галактики. Перов волновался. Очередная папироса наполнила комнату едким дымом, он поглядел на настенные часы. Загипнотизированный телефон вдруг зазвонил, вынудив нервно дернуться.
– Перов, – парторг едва не выронил трубку из вспотевших рук, торопливые пальцы скомкали в пепельнице только закуренную папиросу. – У аппарата!
Дверь со скрипом приоткрылась, в щель медленно протиснулось покрытое темной щетиной и пылью, обрамленное кудрявой шевелюрой с залысинами лицо Мансурова. Черные глаза были широко распахнуты. Он вопросительно двинул подбородком и поднял брови. Перов, прикрыв трубку рукой, кивнул утвердительно в ответ.
– Так точно, – ответил он невидимому собеседнику, телефон, приняв трубку на место, коротко звякнул.
Сквозь щель просочился остальной Мансуров. Он снял черную исцарапанную каску, грубой ладонью стерев пот со лба. На морщинистом челе остался полосатый след.
– Едут. К завтрему будут на месте, – парторг взял в руки смятую пачку с обреченно торчащими папиросами. – Так что, ежели у нас не получится, Коля… – он чиркнул спичкой, – ну ты понял.
– Получится, Григорич. Он не подведет. Я за него, как за себя, – Мансуров гулко врезал себя в грудь.
Перов выдохнул сизым дымом вверх.
– А что наш многоуважаемый… – он резко хлопнул по шее. Растерев между пальцев казненного комара, покосился на руку, – наша многоуважаемая контра как поживает?
– Кровопивца-то? – хмыкнул Мансуров, – да заболели. В больнице, что ли, лежать. Прячутся.
– Ну, ничего, Коля. Недолго ему прятаться.
Мансуров осклабился.
– А то.
Дымя папиросой, Перов решительно шагал по темному коридору, за ним семенил черноокий начальник участка. Мрачные галереи сходились в неожиданно светлом просторном зале угольного комбината. Усилиями парторга шахта обзавелась несколькими внушительными агитплакатами. Ветвились из «сердца России» пульсирующие углем жилы; сплетались в огромной ладони сотни черно-белых рук, и на красном фоне рубленым шрифтом обещалось: «Выполним План Великих Работ!». Перов мечтательно ухмыльнулся: эх, а ведь жить стало лучше, жить стало веселей, идти широким шагом к светлому будущему, строить новое общество, можно сказать, творить. И, как, например, сегодня, становиться кирпичиком в здании новейшей истории.
На встречу вышел редактор шахтной многотиражки Михайлюк, стекла круглых очков в тонкой оправе задорно подмигнули, отразив белые потолочные лампы. «Нам бы фотографа сюда», – посетовал он. Поравнявшись с Перовым, Михайлюк шепотом спросил:
– Ну а с товарищем директором чего?
– Об Иване Иосифовиче сообщено куда следует, – промолвил парторг. Повернувшись к собеседнику и немного понизив голос, добавил, – компетентным органам.
Вышли из комбината. Было свежо. На шахтном дворе послышался шум, железный лязг и маты, из темноты на освещенный фонарем участок горнорабочие вытолкали по узкоколейке вагон с лесом. Парторг, отвечая за всю группу, коротко поздоровался.
Возле ствола Перов нахлобучил плоскую каску. Все молчали. Короткая команда рукоятчице «поехали», прорезала напряженную немоту. Клеть дернулась и провалилась бездонный колодец ствола.

Андрей сидел, в нетерпении дергая ногой. Несмотря на недостаток свежего воздуха и жару, знобило. Он был бледен. Испарина покрывала небритое лицо. С каждой минутой приближения к мучительно желанной развязке беспокойство и раздражение все больше принимали характер обсессии. Варвара целый день донимала, что с ним, здоров ли. Он не болен… Нет, нет…
Совсем рядом, осталось немного… Сегодня решится все.
Выше по уклону замелькали огни коногонок. Через минуту появились обнадеживающе бодрые начальники. Когда Андрей увидел Перова, немного смутился. Он надеялся, что наблюдателей будет меньше. И без этих соглядатаев собралось много народу: ниже, негромко поругиваясь на фырчащих лошадей, стояли коногоны, лесогоны разгружали крепь, а тут еще и парторг, и этот корреспондент, чтоб его… Как бы не помешали…
– Ну что, Андрюха, сделаем? – крикнул Мансуров, шлепнув его по плечу.
– Вы главно воздух подавайте на молоток без перебоев, Петька с Тихоном нехай крепят следом за мной. А я сам лаву срубаю, – Андрей заглянул в темный, высотой до кровли почти в два аршина забой. – Я сам!
Перов протянул руку для напутственного рукопожатия. Лапища Андрея показалась ему неожиданно тяжелой. Вдруг не осталось никакого сомнения, что у него получится.
– Ни о чем не переживай, товарища заведующего (Перов едко подчеркнул «товарища заведующего») приструнили. Никто мешать больше не будет.
Измученное, как после горячки, лицо Андрея тронула легкая улыбка. Несмотря на то, что только он один слышал, обстоятельства, тем не менее, складывались каким-то мистическим образом в его пользу. Впрочем, а как они могли еще складываться?
Костерщики глухо кидали на почву толстые бревна. Вот-вот должна была начаться рекордная смена. Михайлюк, прокашлялся и, достав из кармана карандаш и маленький блокнот, подался немного вперед.
– Скажите, что вы чувствуете перед рекордом? О чем думаете?
Андрей будто пришел в себя от тонкого голоска редактора, замутненный взор рассеяно поблуждал по выработке, пока не нашел собеседника. Его немного шатало.
– Радость чувствую. Аж руки чешутся, как хочу на молотке срубить всю лаву. Я дал клятву. Мужик слово должен держать.
Андрей поймал выжидающий взгляд Перова.
– И, конечно, хочу поздравить своим рекордом советскую молодежь с Международным юношеским днем! – выпалил он.
Перов улыбнулся краешком рта, подмигнул хитро прищуренный парторговский глаз.
Редактор близоруко поднес потрёпанную записную книжку к лицу, скрипнув огрызком карандаша. Когда он оторвался от записей для продолжения интервью, Андрей уже скрылся в забое.
По-змеиному шипели извивающиеся под ногами шланги. Рабочие замерли на низком старте. Разговоры стихли. Перов, словно спортивный арбитр с секундомером, напряженно глядел на часы. «Ну, давай, покажи им» – крикнул он, наконец, в забой и махнул рукой. В тот же миг затараторил отбойный молоток. Крепеля, переглянувшись с Мансуровым, нырнули в дышащую пылью лаву.
Андрей налегал на рукоятку. Молоток, будучи продолжением его самого, частью его тела, вгрызался в мощный, поблескивающий в лучах коногонки угольный пласт, откалывая тяжелые глыбы. Освобожденный от обязанности крепить кровлю, Андрей метр за метром углублялся в недра. Зов теперь был оглушительно громок, он заглушал даже звонкое стрекотание отбойника.
Каждая клетка организма, все естество Андрея сосредоточилось на преодолении последних метров до цели. Ничего вокруг больше не существовало, лишь светоч впереди, в непроглядной тьме, излучающая божественную, неземную энергию.

Механически выполняя тяжелую однообразную работу, Андрей переместился вдруг далеко в прошлое, в голодную полуразрушенную деревню. Безживотная, зимой жутко холодная изба. Серость. Грязь. Батрачество. Молчаливые трудодни. Состояние перманентного голода. Безысходность.
Однажды с отцом – вернувшимся из австрийского плена крепким стариком с развесистыми седыми усами – копали колодец. Изнуряющая работа. Сели передохнуть, батя сверху, а Андрей внизу, в колодце. Откинувшись голой вспотевшей спиной на влажный свод, он отхлебнул воды из фляги. И тогда впервые услышал зов. То была невероятная, фантастическая песнь тысяч переливающихся прекрасных голосов. Повинуясь фантастической музыке, пространство расширилось. Вокруг проносились звезды, казалось, в колодец со всеми галактиками, квазарами и черными дырами обрушился космос. Каждый вздох наполнял силой. Время исказилось и растянулось. Событие было настолько сказочным, что вся предыдущая жизнь могла бы показаться Андрею черно-белым синематографом, ежели б знал он тогда, что это такое. Следуя странному, но очень мощному чувству, он принялся неистово рыть под собою землю, прямо руками, калеча пальцы, срывая ногти, но не чувствуя ни боли, ни сомнения. Колодец наполнил яркий согревающий свет. Андрей очутился в некоем потоке информации, неведомый шепот давал указания, выжигая в мозгу путеводную карту всей последующей жизни. Он уснул, или потерял сознание. Очнулся от сыплющихся на него мелких камешков и сердитого отцовского крика. С тех пор он точно знал, что избран для чего-то очень важного, и что отныне жизнь изменится навсегда.
Он слышал зов, иногда громче, иногда совсем тихо, но постоянно. А во сне, купаясь в лучах яркого света, чувствовал еще и присутствие. Это ощущение сохранялось некоторое время даже после пробуждения. Сила направляла мысли. Он больше не должен был батрачить на бедной, неурожайной земле. Он должен отправляться туда, где шахты. Там его судьба. Хотя, личная судьба, личное благополучие волновали Андрея меньше всего. Главное выполнить предназначение. Ничего не хотел он больше.
Скоро Андрей собрал скромный узелок, и распрощался с отцом. Приехав в город, сел на указанный шепотом поезд, ехал, опять-таки, пока не приказали сойти. Смутно вспоминалось, как сидя на попутной телеге, в тумане, оторванный от реальности, жевал краюху черствого хлеба. Наконец прибыл в место, где зов имел наибольшую силу, и буквально вибрировал в мозгу. Шахтный поселок, небольшой пирамидальный террикон, шахтерские бараки, внизу деревенька, ручеек, рощица. Зов утих. Но прежде был наказ: жди. И будь готов. И Андрей ждал. Хотя, как и прежде, каждую ночь купался в потоках энергии, и, проснувшись, еще какое-то время чувствовал благодать.
Зов не был слышен, но часто чуялось присутствие. События в жизни четко вписывались в выщербленную в сознании путеводную карту. Встречались нужные люди. Все складывалось в его пользу, вскоре Андрей окончательно укоренился в поселке. Был старательным, исполнительным рабочим. Как водится, женился.
Прошли годы. Лет, наверное, пять-шесть. Воспоминания о тайной связи потускнели в памяти, пока совсем не потухли, даже сны Андрей стал видеть обычные, земные. Но неделю назад прямо посреди ночи раздался зов чудовищной силы, Андрею даже показалось, что вылетели стекла. Однако же, все окна были целы, супруга спала, спали дети. Зов вернулся, но, как и прежде только он один, избранный, имел счастье слышать.
Было сказано: пора. Получены четкие инструкции. Наутро Андрей отправился к заведующему. Он намеревался внести рацпредложение, которое позволило бы увеличить добычу минимум вдвое. Способ – разделение труда, освобождение забойщика от обязанности крепить кровлю. Кровь из носу нужно было убедить Иосифовича разрешить попробовать, и Андрей на собственном примере был готов продемонстрировать эффективность метода. Потому как в определенный день, а именно завтра, наказано было прорубиться к назначенной точке в забое, и сделать это должен, естественно, только он.
Прокручивая в голове предстоящий разговор, Андрей шел по бесконечному коридору, когда на пути возник Перов. Парторг взял его под локоть.
– Здоров, боец. Слушай, какое дело, – прошептал он, поднявшись на цыпочках к уху здоровяка Андрея, – нашей необъятной родине-матушке нужны рекорды. Трудовые подвиги, сечешь? Герой нам нужен.
Андрей, нетерпеливо озираясь, краем уха слушал шипящего Перова.
– Андрюх, – Перов доверительно положил ему руку на спину, – ты ж у нас парень крепкий. Из забойщиков самый у-у-у-х! – сжатый кулак сотряс воздух, и парторг задорно засмеялся, но Андрей не откликнулся даже улыбкой. Перов кашлянул. – Молодец ты у нас, в общем. Так я вот что думаю…
Андрей медленно пошел по коридору, навязчивый собеседник не отставал.
– Мы с начальником твоим, Мансуром, вот что подумали. Может, ты рекорд поставишь? А слабо самому перевыполнить норму? Ну, разов эдак в десять, э?
Андрей остановился. В очередной раз он поразился всесилию и вездесущности зова. Словно по волшебству все карты ложились так, как нужно.
– А ежели я сам лаву срубаю? – тяжеловесная фигура нависла над парторгом. – Будет и вам рекорд, и нам… – он задумался на мгновение. – И мне тоже хорошо. Всем хорошо.
– Чего тянуть, давай прям завтра! Приурочим к Всемирному дню юношества! Будет подрастающему поколению пример. Знаешь что, я на тебя давно внимание обратил… – Перов увлек Андрея за собой, и не успел допеть дифирамбы лучшему из лучших забойщиков всей угольной промышленности Союза, как они уже стояли у дверей директорского кабинета.
Неожиданно Иосифович заартачился. Идея ему совсем не понравилась, новое, мол, далеко не всегда хорошо, все эти ваши рационализации добром не кончатся, все-де ему непонятно, причем в разговоре постоянно всплывало какое-то «шахтинское дело». Андрей, ожидавший быстрого решения, забеспокоился.
– Не ссать, Андрюха, – шепнул Перов, когда упрямец остался за тяжелой, крашенной белой краской дверью кабинета, – ты что, думаешь, мы без прикрытия? Да мне уже давно товарищи оттуда, – он многозначительно поднял палец, – от самого оттудова, сечешь? Товарищи сказали: давайте, мол, нам перевыполнение! И переперевыполнение! Героев давайте! Вот так вот, Андрюша. Ни о чем не переживай, Иосифович – моя забота.

Что-то щелкнуло в голове, и Андрей пришел в себя. Глубоко погрузившись в анабиоз воспоминаний, только сейчас заметил, что крепеля давно отстали. Он почувствовал, что цель многолетнего пути находится буквально на расстоянии вытянутой руки. Сделав глубокий вдох, приналег на молоток. Зов не оглушал, как прежде, но был теперь практически осязаем: сквозь щели между трескающимся углем проступала теплая золотистая дымка, словно обращенные в тяжелый туман солнечные лучи.
Молоток резко провалился вперед, Андрей упал за ним. Стена угля обрушилась, обнажив серую прямоугольную плиту, наподобие надгробия или алтаря, но больше находка походила на замурованную в недрах дверцу. Посередине крупной витиеватой старославянской кириллицей было написано «СЕВЕЛ», остальная же поверхность была очень мелко испещрена непонятной остроконечной клинописью.
В лицо дыхнуло сквозняком. Невидимые щупальца схватили Андрея за голову и притянули к плите. Из груди сами собой, так, будто кто-то другой произносил его устами, вырвались абсолютно незнакомые слова, странные, похожие на бормотание спящего или прочитанный задом наперед текст. Символ за символом, яркий свет прорезал каждую букву на плите. Когда прорисовалась и загорелась ярким пламенем последняя, дверь резко отлетела в сторону. Из-за плиты, словно веками сдерживаемый плотиной поток мощной реки, вырвался тот самый свет, та самая энергия – Андрей узнал ее – приходившая во снах. Вихрь промчался по всему забою, подхватил, и прижал к кровле. Сделав огромное усилие, он повернул голову к алтарю, и увидел, что пространство за дверцей полностью заполняет невероятный, исполинский гад, свернутый кольцами, будто обвивая ствол гигантского древа. Чешуйки ярко сияли серебром, мощное тело струилось, находясь в постоянном движении. Головы же, размер и тем более внешний вид которой Андрей не мог даже представить, видно не было. Некоторое время – несколько минут или часов, – удерживаемый у кровли неведомой силой, он заворожено смотрел на чешуйчатые переливы. Тишину нарушил продолжительный шипящий вздох или, скорее, зевок.
– Ну вот, –голос змея раздавался из ниоткуда, поскольку головы Андрей по-прежнему не видел. Каждый звук отражался на ползущем теле, отливая золотом на серебряных чешуйках. – Наконецссс-то, мой верный ссслуга, мой жжжрец исполнил долг. Я рад. Я шшш… я щщщаслив.
Здравствуй, жрец!
Завороженный чудным серебряно-золотым переливом, льющимся как музыка шипящим голосом, Андрей чувствовал себя афинским марафонцем, пробежавшим десятки миль и, наконец, достигнувшим финиша. Возможно, это было счастье. Он был спокоен, и совсем не боялся, потому что, как сейчас понял, многие годы сны готовили к этой встрече. Но и представить не мог, что будет так. Так прекрасно. Он хотел ответить на приветствие, но едва открыв рот, смутился, будто напрочь забыл все слова.
– Наконец-то, мы знакомимся лично. Меня зовут… Эм… – голос запнулся. – Как бишь меня зовут-то?
Откинутая в сторону плита поднялась и повернулась к змею.
– Сссевел, – прочел голос. – Или может быть Левес? Веелс? Или Весел? А я ведь, черт возьми, еще как весел! – серебристая чешуя вспыхнула всеми цветами радуги, и разноцветные блики заиграли на бледном лице Андрея.
– Давненько меня запер здесь… Вот незадача, антагониста-то как звать? Э, да пошел он, громовержец хренов… Какой сейчас год, человек?
– Тридцать пятый, – сдавленно промолвил Андрей, не узнав собственного голоса.
– Тысссяча девятьсот тридцать пятый… – довольно прошипел змей, – прекрасное время! Я тут, пожалуй, лет на двадцать задержусссь… – он немного помолчал. – А я в прошлое пришествие был в девяностых, еще то веселье! Вот тебе совет, как человеку, сделавшему мне большое одолжение: после развала союза деньги в рублях не храни! И, кстати, как это у вас говорят, «на книжку» ничего не собирай, смысла нет. Живи в свое удовольствие. Хотя, о чем это я. Ты же к тому времени уже… Впрочем, не важно.
Андрей мало понимал, да по большому счету и не слушал змея, главной для него была возможность греться в долгожданных лучах, чувствовать силу бесконечной энергии, благодать, именно так, как было во сне, но наяву. Он совсем не обращал внимания на то, что его по-прежнему весьма сильно прижимало к кровле и что здорово ушибся затылком.
Сверкающая чешуя извивающегося тела слегка потускнела. Змей долго молчал.
– А знаешь, – прервав паузу, сказал он, – мне тебя жаль. Я, конечно, сделаю, что в моих силах, ведь ты сделал для меня многое. Я не смогу обеспечить тебя всем, чего ты заслуживаешь. Потому как даже я не смогу побороть серость. Ибо она не в одном, но в каждом. Серость, сквозь недра которой ты будешь пытаться прорубить выход, возненавидит тебя. Она приемлет только однородность. Любые отклонения выкашиваются серым целыми оттенками.
Тебя используют, чтобы потом вымести на свалку истории, но не огорчайся. Возможно, тебя утешит, что на самом деле они лишь думают, что используют тебя для своих целей, на самом деле это я использую их. Но власть имущие, как бы ни казалось со стороны, меньшее зло, чем эта мерзкая вездесущая серость, причем, она же и отдала вожжи в руки недостойных. Сознательно или нет, но закономерно. Серость – пепел скудоумия, порох революции. Еще многие десятилетия будете выметать ее, а она забьется в самые темные уголки и складки. Во все потаенные щели ваших душ. Она изменит вас навсегда. Заставит прятаться, поджав хвосты, писать доносы в потемках дрожащей рукой, твердой рукой расстреливать, строить бетонные стены и железные занавесы, хором петь гимны, ходить строем, соглашаться, закрывать глаза, отказываться от детей, приносить бессмысленные жертвы; чтить законы тех, кто их не чтит; постоянно сравнивать себя с другими, ища выгодных отличий, а найдя, злорадно ржать, и брызгать ядовитой серой слюной; боготворить, кого скажут, остальных же ненавидеть. И, бессознательно чувствуя, что все совсем не так, как должно быть, в исступлении выискивать виноватых, ведь серость никогда не найдет вины за собой – и это одна из самых отвратительных ее черт.
В общем, я дам тебе другую жизнь, но, насколько я помню, ничего хорошего не выйдет. Ты лучше их. Мне жаль. Все потому что ты здесь, и потому что сейчас. Хуже и быть не могло. Для тебя, конечно же. Мне-то что, мне здесь нравитссся. А теперь пойдем.
Андрей вдруг увидел расплывающиеся, парящие прямо перед ним, золотые глаза. Гипнотический взгляд вынес куда-то вне пространства-времени, где не было ни войн, ни революций, ни голода, ни шахт, ни соцсоревнований; и если раньше было неважно, что станется после, теперь стало вообще наплевать. Вместе с тем его наполнила колоссальная сила, такая, что казалось, можно сделать все, все что пожелаешь, хоть прямо из забоя руками за секунду прорыть ход на гора.

Черная «Эмка» пружинисто преодолела рубеж железнодорожного переезда, когда водитель прибавил газу, гравий глухо застучал по кузову. Хотя то, что автомобиль был черным (к тому же почти новым) знал, пожалуй, один только шофёр, потому как стороннему наблюдателю под слоем пыли цвет казался светло-серым или военным хаки. Знал еще пассажир, суровый небритый гражданин в кожаном плаще с поднятым воротом, и фуражке без кокарды, едущий на заднем диване. Знал только потому, что был хозяином машины.
Седан пролетел мимо дорожного указателя, но небритый гражданин не успел прочитать названия. Что-то на «К». Или на «Н». Один черт. Обычный поселок, небольшой пирамидальный террикон, шахтерские бараки, внизу деревенька, ручеек, рощица… Ничего особенного. Если бы не сенсационный соцрекорд. Некий детина рубанул за смену сто две тонны угля! Перевыполнил норму в четырнадцать раз! И откуда он только взялся. Вообще, сейчас бы уже в Москве нужно быть… Но приказ, езжай, под контроль, наблюдай, сообщишь. Мать его.
Автомобиль нырнул в поворот, и резко остановился на асфальтированной площадке во дворе шахты. Под зданием комбината собрались люди ожидавшие, видимо, приезда важной персоны. Небритый гражданин звонко хлопнул дверцей и поправил фуражку. Твердым чеканным шагом двинулся к толпе. Нужно сказать, он любил производить впечатление на плебс, вероятно, это было не так сложно, и получалось вовсе не так ловко, как ему казалось, но все же иногда мог эффектно появиться, пламенно сказать, сыграть. Навстречу вышел невысокий взъерошенный человек в засаленной фуфайке, как оказалось, парторг, и принялся что-то бойко рассказывать. Проигнорировав человечка, небритый гражданин остановился в нескольких метрах от гомонящих шахтеров. Он оглядел нестройные ряды, как генерал перед сражением, и прокашлялся.
– Товарищи! – громогласно воскликнул он, разговоры стихли. – Сегодня особый день. Эта дата войдет в, не побоюсь этого слова, самую что ни на есть историю! Ударными темпами мы начали вторую пятилетку! И ежели кому кажется, что наших усилий недостаточно, то, как сказал товарищ Орджоникидзе, возьмите первую пятилетку и сравните ее со второй…
Тут толпа расступилась, и вперед протолкнулся здоровенный мужик. Его лицо было черным от угольной пыли, сияли лишь светлые глаза и ослепительная широкая улыбка. На плече он держал отбойный молоток, в руках такого здоровяка выглядевший сущей зубочисткой. Двумя шагами мужик преодолел расстояние до оратора. Небритый гражданин опешил от неожиданности, но быстро взял себя в руки.
– А вы, товарищ, наверное, и есть тот самый герой? – оратор посмотрел на толпу, горняки одобрительно закричали, – Алексей, верно?
«Андрей это! Андреем его звать, начальник!» – крикнули из толпы.
– Алексей, стало быть, – повторил небритый гражданин. Он протянул руку Андрею. – Товарищ Стаханов! Ваш трудовой подвиг, как боевое красное знамя… – посмотрев в глаза собеседнику, оратор вдруг осекся. Спокойный, слегка лукавый взгляд Андрея отливал позолотой. Они молча стояли глаза в глаза, пауза явно затянулась. По толпе пробежал ропот. Широкая улыбка на покрытом черной пылью лице таяла и медленно перетекала небритому гражданину, через мгновение тот скалился во весь рот. Вместе с улыбкой покинула тело Андрея всемогущая энергия. Андрей обмяк, его шатнуло, будто очнувшись от продолжительного сна, потер глаза и огляделся. Небритый гражданин все еще держал его руку.
– Вот и все, – сказал он негромко, – пора прощаться. Спасибо, мой жрец, мой сосуд! Будет и тебе немного счастья. Знаю, знаю, не нужно тебе бабло, ты за идею, но, поверь, с баблом легче, чем без. И в Москве тебе понравится – туда еще не понаехали. Главное, не пей много, все равно эту пустоту ничем не заполнить, – он дружески хлопнул Андрея по плечу. – Эх, не послушаешь ведь! Ну, ладно, бывай!
Небритый гражданин весело подмигнул и быстро пошел прочь, заскрипев по площадке блестящими хромовыми сапогами. У самого выезда обернулся:
– И, кстати, тачку забирай. Дарю! – он лихо запрыгнул на подножку проезжающей мимо полуторки, озаренное беспечной мечтательной улыбкой небритое лицо еще раз промелькнуло над кирпичной изгородью, и грузовик скрылся за поворотом. Лишь только водитель «Эмки» (светло-серой, как всем показалось), стоявший, открыв рот от изумления подле брошенного авто, свидетельствовал о том, что высокопоставленный гость, который даже не представился, не был плодом коллективной галлюцинации.
«Ребяты, а давайте Андрюху качнем!» – выкрикнул кто-то. Толпа со свистом и улюлюканьем ринулась к Андрею и, подхватив его сотнями рук, принялась подбрасывать в воздух. Он смотрел в синее предосеннее небо, протягивая руки, когда оно приближалось, но так и не мог дотянуться.

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 261