edelberte

Искусство поэтического перевода — исключительно русское явление. В других языковых культурах либо создают, не рифмуя, более или менее аккуратные подстрочники — для ознакомления читателя с творчеством иностранного поэта,  либо — собственные, авторские стихотворения «по мотивам»,  переложения.  Иногда, редко — академические дистиллированные переводы, призванные продемонстрировать оригинальность формы, выбранной иноязычным автором.
Русская переводческая школа ставит перед собой совершенно иную — немыслимую — задачу: создать на русском языке полноценное сильное стихотворение, именно такое — в идеале — каким было бы исходное, если бы родным языком автора был русский.
Наша  культура — гигантский аккумулятор. Она стягивает в себя, осваивает и присваивает все, стоящее внимания,  все значительные культурные явления мира. Перевести стихотворение  — значит совершить акт присвоения, операцию «было ваше — стало наше».
Задача конечно не из простых.
Борис Пастернак  считается одним из наших ведущих переводчиков, однако время от времени раздаются голоса тех, кто в этом сомневается.  Сомневаются именно в том, что Пастернак совершал этот, свойственный нашей культуре, акт присвоения.
Ниже - один частный пример. Отнюдь не оригинальный, но даже рискуя повторить общеизвестное, я все-таки хочу его привести.

Поль Верлен

В сборнике французского поэта 19 в. Поля Верлена «Песни без слов» было одно небольшое стихотворение, ставшее всемирно известным. В  учебниках такие стихи принято называть программными — не в смысле, что  по школьной программе надо изучать, а в том смысле, что поэт именно в этом стихотворении  с максимальной полнотой выразил то, что все время стремился выразить. Было оно без названия, но в большинстве русских переводов именно ему присвоено название всего сборника — «Песня без слов».
Вот оно.

Il pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville;
Quelle est cette langueur
Qui p?n?tre mon coeur?

? bruit doux de la pluie
Par terre et sur les toits!
Pour un coeur qui s’ennuie,
? le chant de la pluie !

Il pleure sans raison
Dans ce coeur qui s’?coeure.
Quoi ! nulle trahison?…
Ce deuil est sans raison.

C’est bien la pire peine
De ne savoir pourquoi
Sans amour et sans haine
Mon coeur a tant de peine!

Привожу подстрочник. Казалось бы, что может быть проще — подстрочник написать?  Ведь не перевод же… А вот тут — невольно теряешься.
С одной стороны, это действительно «песня без слов» — содержания почти что и нет, не больше, чем в эстрадной песенке: повторы, невнятное бормотание…
С другой — все очень необычно.
«Плачется в сердце» — по-русски ведь так редко говорят? А по-французски — вообще никогда.  Здесь не может быть безличного оборота — а у Верлена он есть.  Не сердце плачет, а в нем — не пойми что плачется.
И все время многозначные, «мерцающие», текучие слова.  Скажем,  «doux» — это и нежный, и мягкий, и ласкающий. И даже сладкий.  А «un coeur qui s’ennuie» — по-русски и не скажешь, что такое. Сердце, которое  скучает? Исполнено отвращения? Уныния?
В общем, примерно так:

Плачется в моем сердце, как дождит над городом; что это за слабость проникла в  мое сердце? О нежный шум дождя по земле  и по крышам! Для сердца в тоске — о песня дождя! Плачется без причины — в скучающем сердце. Как, нет измены?… траур без причины?  Это худшее наказание — не знать почему без любви и без ненависти сердце так страдает.

И все.

Витольд Смукрович «Летний дождь»

Теперь главное — как все это написано.
Рифмовка — АВАА.  Монотонность, однообразие, напевность. Текучесть и переплетение струй.  Так рифмуются народные песни; в литературной поэзии  такая рифмовка — редкость.
Звучание, преобладающие звуки.  Все время повторяются «l», «pl»- плеск. «r»- не марсельское раскатистое, а парижское приглушенное, похожее на воркование, грассирование. Журчание, шум струй по черепичным крышам и в каменных водостоках. Переливы гласных. Лепет, дымка мелких водяных брызг, беспомощность, грусть.
Конечно же, такое стихотворение — вызов для переводчиков. И, конечно же, этот вызов был принят. Если бы я вздумала привести здесь все опубликованные переводы — не представляю, у кого хватило бы терпения домотать этот длиннющий хвост до конца. У читающего просто устала бы рука крутить колесико. Анненский, Брюсов, Сологуб… Гелескул, Эллис, Квятковская… Да собственно, не было такого переводчика с французского, который бы за него не брался.
Но речь-то здесь — о Пастернаке.
Поэтому для сравнения я приведу только один — самый популярный, признанный классическим и, на мой взгляд, действительно самый удачный — перевод И. Эренбурга.

Сердце тихо плачет,
Словно дождик мелкий,
Что же это значит,
Если сердце плачет?

Падая на крыши,
Плачет мелкий дождик,
Плачет тише, тише,
Падая на крыши.

И, дождю внимая,
Сердце тихо плачет,
Отчего, не зная,
Лишь дождю внимая.

И ни зла, ни боли!
Только плачет сердце.
Плачет оттого ли,
Что ни зла, ни боли?

Посмотрим, что мы тут имеем.
Без смысловых потерь переводческие искусство, увы, никогда не обходится — чем-то жертвовать приходится всегда. Не обошлось без жертв и здесь. В последнем четверостишии вместо отсутствия любви и ненависти- отсутствие зла и боли. Немножечко разные вещи, правда?
Но в целом смысл сохранен. Сохранена и интонация — «бормотания», кроткой растерянности.
Сохранив песенную рифмовку (АВАА), Эренбург немножко изменил размер. Связано это прежде всего с тем,  что у французов все-таки система стихосложения силлабическая, а у нас — силлабо-тоническая.  Если перевести эти наукообразные слова на язык непосредственных ощущений — во французской стихотворной строчке отсутствует четкий внутренний ритм, она как бы «летит» к своему завершению. Вот поэтому, чтобы не «утяжелять», не создавать ощущения литературной многословности, сохранить напевность, строчку пришлось «сократить». От французской песенки — к песенке русской.
Теперь о звучании. Русский звук »р» очень отличается от французского «r».  Он тверже, мужественней, яснее. Это  не журчание, это — грохот и гром. И Эренбург его убрал. Сохранив плеск («пл», «л»), он добавил негромких шипящих — «ч», «ш».  Шорох струй по песчаным дорожкам, по шиферным и дранковым крышам.  У нас ведь нет каменных водостоков, и черепичные крыши — редкость. Звук дождя, оказывается, тоже нужно переводить с языка на язык.
Замечу, что большинство других переводчиков шло примерно по тому же пути — в чем-то выигрывая, в чем-то проигрывая, на что-то обращая больше внимания, на что-то меньше - но по тому же.  Поэтому, если кто-то скажет мне, что перевод , к примеру, Ратгауза удачнее, — я, конечно, поинтересуюсь,  в каких местах, но возразить ничего не смогу. Что-то теряем, что-то находим…

Ну а теперь, когда мы вполне прониклись болью сердца, растворенной в шуме дождя, гвоздь программы — перевод Б.Л. Пастернака.

И в сердце растрава.
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?

О дождик желанный,
Твой шорох — предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.

Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.

Хандра ниоткуда,
Но та и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.

Да. Это, кажется, совсем другое стихотворение.
Прежде всего отметим, что у нас тут появилось главное действующее лицо, герой произведения — хандра.  Бедный Верлен, который даже прибегал к запрещенному безличному обороту, чтобы растворить свою тоску в дожде над городом,  - и бедные переводчики, всячески исхитрявшиеся, чтобы в этом за ним последовать!  Неопределенность смысла, внешняя бессодержательность? Ну нет!  Перед нами очень логичное и внятное произведение исследовательского и, я бы сказала, назидательного хорактера. Никакой нерасторжимости и слитности дождя и печали. Заметив с утра, что хандра совпала по времени с дождем, автор задается вопросом о ее происхождении и сразу же четко разделяет: дождик — только предлог, он здесь не при чем. Тогда в чем же причина хандры? — ставится вопрос. И дается ответ: ни в чем — в силу природы хандры. Можно сказать — по определению. Ну правильно, вот оно, определение (или, если угодно, моралитэ): «…та и хандра, когда не от худа и не от добра.»
Замысел прямо-таки противоположный верленовскому.
Под стать и исполнение.
Классическая рифмовка — АВАВ.
Звукопись: «кр», «др», «бр». Струи дождя? Да, вполне возможно — если они хлещут сквозь дырявую крышу в  проржавленный жестяной таз, подставленный ради такого случая. А скорее - бензопила, которую с утра все пытаются запустить на соседнем участке, а она никак не заводится. Хандра, одним словом.
Безусловно, такое стихотворение имеет право на существование, но, спрашивается, зачем нужно было прикрываться Верленом,  называя это переводом?
Единственное, что здесь можно предположить — он этого просто не замечал.

Задача перевода — забрать и присвоить. Но для этого переводчику нужно  немножко «умереть», перестать быть - или, говоря менее мрачно, любить автора и его художественное переживание больше, чем себя и свое. Стать им, перестав быть собой. Только на момент создания перевода, конечно.
Пастернак — наоборот — заполнял Верлена собой и тем самым совершал подмену.

edelberte

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 5 478