Александр Желанный

Герберт Уэллс

Помнится, много лет назад душевед [info]schwalbeman сделал одно довольно меткое наблюдение относительно литературных вкусов вашего покорного слуги. Якобы в список любимых мной книг постоянно попадают те, в которых по сюжету муж убивает жену, или, по крайней мере, мужчина убивает свою женщину. По-видимому, к таковым книгам стоит причислить «Идиота» Достоевского, «Драму на охоте» Чехова, «Бесконечную ночь» Агаты Кристи, «Змею» Луиджи Малерба, а также «Кстати о Долорес» Герберта Уэллса. Однако делать отсюда вывод о моем латентном женоненавистничестве было бы слишком поспешно. Бывают и просто сны. Во всяком случае, я уверен, что в случае с Уэллсом причины иные, и надеюсь, в данной рецензии мне удастся внятно изложить, каким образом и без того уважаемый мной писатель обрел в моих глазах новое качество.

В большинстве книг, в которых повествование ведется от лица лирического героя, этот способ изложения не доставляет читателю никаких дополнительных хлопот. Читатель знакомится с сюжетом через призму мышления и оценок персонажа, но это мышление почти всегда совпадает с авторским. В добрые старые времена, если мнение автора расходилось с мнением лирического героя, хороший тон и осторожность обязывали автора сделать нотабеню: так, дескать, думал и говорил наш герой, потому что жестокое время, воспитание или еще какая-нибудь бяка не позволяли ему думать и говорить по-другому; но мы-то с вами, дорогой читатель, живем в более правильное время, видим больше и понимаем тоньше, ну и т.д. и т.п. Подобные ремарки исчезли с тех пор, как писатели перестали заботиться о том, чтобы их правильно понимали. Считается, что культурный читатель и так не должен путать автора и его персонажа, даже если последний волей автора оказался единственным рассказчиком; что до читателей некультурных, то стоит ли тратить на них время?

Роман Уэллса «Кстати о Долорес», написанный в форме дневника, не принадлежит упомянутому большинству. Он является скрытым вызовом критическим способностям читателя. Та ловушка, которую устроил автор, становится заметна далеко не сразу и не всем. Не считая вступительного слова, Уэллс полностью самоустраняется, оставляет нас наедине с лирическим героем, Стивеном Уэлбеком. А Стивен — умен, наблюдателен и сдержанно ироничен, причем эта ирония направлена как на других, так и на него самого. Он возвышается над окружающим, и, черт его дери, вызывает доверие. Он все время соблазняет читателя интеллектуально капитулировать и удовлетвориться тем уровнем рефлексии, которым обладает и который постоянно демонстрирует. Чтобы нырнуть глубже этого уровня и понять, где и каким образом эта рефлексия ему чудовищно изменяет, нужно являться читателем второго рода — или хотя бы обладать определенной житейской чуткостью.

Вот что пишет Нина фон О : «Поначалу я была на стороне рассказчика, но постепенно понимаешь, что теми же правильными рассуждениями и пламенными призывами к сочувствию он оправдывает все более некрасивые свои поступки». Признаюсь, когда я читал книгу первый раз, до меня не дошло это очевидное соображение. Единственное, что оправдывает меня — на момент первого чтения «Кстати о Долорес» мне не было еще и двадцати лет. Понимание пришло ко мне значительно позже и явилось приятным литературным открытием.

* * *
Если все же попробовать очистить историю Стивена Уэлбека от восприятия Стивена Уэлбека, получится примерно следующее.

1. Узнав, что его первая жена Алиса изменяет ему, Стивен без колебаний бросает ее, отдает любовнику. Все, что он испытывает при этом — облегчение и чувство свободы. Какой повод избавиться от располневшей и надоевшей жены с маленьким ребенком может быть благороднее?

2. Стивен едет во Францию, на охоту за другими Алисами, однако скоро охотник сам становится жертвой. Хищница Долорес сумела обернуть его мужское тщеславие в свою пользу. Извечный спор пчелы и цветка, в котором задачей мужчины является соблазнить и убежать, а задачей женщины — соблазнить и привязать, заканчивается победой цветка.

3. На протяжении следующих тринадцати лет Стивен чувствует себя попавшим в ловушку. Однако все эти годы Стивен терпит свою супругу, так как имеет возможность вовремя восхищать необходимый глоток свободы; кризис наступает лишь тогда, когда он встречается со своей дочерью от первого брака, испытывает к ней интерес и влечение. (Некоторые критики даже указывали на связь романа Уэллса и Набоковской «Лолиты», но, на мой взгляд, для этого недостаточно оснований. С другой стороны, эгоизм Стивена ничем не привлекательнее извращенной наклонности Гумберта Гумберта).

4. После череды стычек с женой и под влиянием своего дилетантского увлечения биологией, Стивен сочиняет псевдонаучную расовую теорию, согласно которой он и Долорес принадлежат двум разным биологическим видам, отличаются «как неандерталец от кроманьонца». Себя он видит «устремленным в будущее, с открытой душой»; свою жену – «смотрящей назад», вечным тормозом на пути «прогресса и великих достижений», препятствием к «утверждению Вселенского Мира и Универсальной Системы Взаимных Услуг». Прочитав сделанные им шутливые записи на свежую голову, Стивен понимает, что «по сути сделал открытие». То, что накануне проходило по статье пьяного бреда, ныне легализовано.

5. После этого происходит последняя, решающая ссора супругов. Нет оснований думать, что она была чем-то экстраординарным в их совместной жизни. Однако теперь изменилось поведение Стивена: вооруженный своей теорией, он слушает Долорес бесстрастно, и в его глазах она видит незнакомую ранее и пугающую ее жестокость. В этом новом состоянии Стивен дает Долорес снотворное, и она умирает от передозировки. Убил ли муж жену или нет — вопрос повисает в воздухе. Правильный ответ гласит: это не важно. Спрашивая себя много позже: сделал бы я это снова? — Стивен отвечает твердым «да». Чего же боле? Мы ведь не полиция.

6. Получив после смерти жены доступ к своей дочери, Летиции, Стивен совершает с ней так называемое образовательное турне. Однако новая игрушка не радует его так, как хотелось бы. У нее, оказывается, есть своя жизнь и свои интересы, и отцу в них уделено мало места, кто бы мог подумать! Стивен бросает Летицию, как ранее бросил ее мать. Он с облегчением отказывается от новоприобретенного отцовства — уже второй раз. Он опять свободен от привязанностей, теперь — во имя «высших целей», к которым шел так долго, так криво…

Еще одна маленькая, но моя любимая деталь. В глазах Стивена его жена и ее песик имеют столько схожих черт, что воспринимаются как единая неделимая сущность. Не оттого ли в его теориях часто сравниваются человеческое общество и собачье царство? Эта параллель — несомненная авторская находка и своеобразный художественный прием: на песика Стивен переносит то, что воспитание и остатки человечности не позволяют адресовать супруге. Впрочем, так уж ли велика разница для человека нового типа, капитана огромного лайнера под флагом Науки и Социального Прогресса? «Если решить, что я являюсь типом наиболее человеческим, то в таком случае, согласно моей новой теории, Долорес не человеческое существо, а всего лишь человекоподобное животное, принадлежащее к виду, способному скрещиваться с человеком». Да уж, такую и в расход пустить не жалко, чтобы не мешала смотреть вперед с открытой душой.

Вот как Стивен Уэлбек оправдывает усыпление песика своей жены: «вскоре для него начался бы период ожирения и одряхления. Он стал бы неопрятен, и никто не хотел бы покоить его на старости лет. <…> Постепенно, но неотвратимо он утрачивал бы свою аристократическую внешность, становился бы смердящим старым псом с испуганными глазками. День ото дня ему приходилось бы все больше избегать людских пинков и людского презрения. Умерщвляя его, я спасаю его собачье достоинство».

А вот как Стивен Уэлбек оправдывает усыпление своей жены: «Долорес оставалось только скатываться по наклонной плоскости, от плохого к еще худшему. С годами она становилась бы все более ожесточенной, все более злобной, все более никчемной. Никто не мог бы этому помешать. <…> В старости она была бы совершенно невыносима. Быть может, даже на нее указывали бы пальцами, как на сумасшедшую. От этого по крайней мере судьба избавила и ее и окружающих».

Знакомые аргументы, не правда ли?

* * *
Лирический герой — злобный эгоист и хладнокровный убийца. В этом не было бы ничего необычного, если бы не одно но. Стивен Уэлбек является, во всей своей мерзости, носителем взглядов Уэллса.

Несколько слов о том, что это за взгляды такие. Взгляды, охо-хо… Честно говоря, даже нынешние духовные наследники писателя назвали бы его взгляды наивными и устаревшими. Что поделать, наиболее быстро уходит в прошлое то, что в свое время было самым передовым и прогрессивным. А Уэллс был большим любителем всего передового и прогрессивного. Отринуть груз прошлого, скинуть замшелые идолы с корабля, идущего в будущее. Мы не сядем на грязный пароход. Уже расходится туман империй и религий, и мира дружная семья меняет кожу как змея. Отношения между полами лишатся невежества и чувства собственности, на смену лицемерию придет новая нравственность. Что до экономики – все вопросы легко решит, как уже сказано, Универсальная Система Взаимных Услуг.


За исключением того смутного периода своей жизни, на который приходился экзистенциальный кризис, он оставался агностиком и антиклерикалом. Но куда больше церковников Уэллс ненавидел два вида людей: диктаторов и историков. В своем антиисторизме Уэллс легко даст фору Карлу Попперу. Ругань Стивена Уэлбека в адрес Тойнби, Шпенглера и прочей «братии, которая не может даже договориться между собой» – это ругань самого Уэллса. Вообще, граница между людьми-смотрящими-вперед и камнями-на-пути-обновленного-человечества проходит, в первую очередь, между областями знания. Самые честные мыслители – те, кто занимается естественными науками, как учитель Уэллса Томас Хаксли. Технари – тоже наши люди. Что до гуманитариев, то к ним нужно относиться с большим подозрением. Более того, ранний Уэллс чаял социальной революции и мировых потрясений, в результате которых должна сама собой возникнуть всемирная власть технократов во главе с Мировым Правительством. (Почему технократов – не совсем понятно; по-видимому, одно лишь созерцание Больших Вращающихся Колес делает человека мудрее всех царей земных). А пока золотая заря еще не взошла, каждый мыслящий человек обязан внести свой посильный кирпичик в величественное и невидимое здание будущего.

Одним словом, я люблю Герберта Уэллса.

За свои взгляды Уэллс всю жизнь яростно и честно боролся, споря и пропагандируя их в социальных романах, многочисленных эссе и даже киносценариях. Но тут ему не повезло. Ирония судьбы заключается в том, что в общественном сознании он навсегда останется как автор «Войны миров» и «Человека-Невидимки». Впрочем, для многих и Честертон является исключительно автором детективов.

* * *
Вернемся к Стивену Уэлбеку. Стивен не только излагает взгляды автора. Он еще и обладает всеми атрибутами Уэллсовского положительного героя. У него даже имеется положительный двойник – рассказчик из романа Уэллса «Сон». Гарри Мортимер Смит из «Сна» и Стивен Уэлбек похожи, как доктор Джекил и мистер Хайд. Их биографии имеют много общего, оба занимаются издательской деятельностью, популяризуют прогрессивные воззрения (кстати, еще одна весьма уважаемая Уэллсом профессия). Гарри Смит тоже не сахар. Но он, как и все его современники, изображается жертвой дурного воспитания, тесной обуви и плохого пищеварения. За его попытками вырасти над собой автор наблюдает с сочувствием и надеждой. В финале «Сна» герой преодолевает свой эгоизм, его нелепая смерть полна скрытого достоинства, и это позволяет ему вести рассказ о своей земной жизни из аналога рая – той единственной версии рая, существование которой готов допустить автор. Вообще, такой сочувственно-снисходительный взгляд на своих героев типичен для Уэллса. Тем страннее выглядит написанная четырнадцать лет спустя книга «Кстати о Долорес».

В этой книге показано зло, и, что является абсолютно новым для автора, корни этого зла лежат отнюдь не в тяжком грузе прошлого, не в неправильной социальной среде. Они лежат в человеческой природе. Более того, Уэллс-писатель показывает, как прекрасно сочетаются со злом передовые и прогрессивные взгляды Уэллса-мыслителя. Именно так: не обязательно ведут ко злу, но прекрасно с ним сочетаются. Кто еще из идейных способен выкинуть такой фортель? Мог ли Честертон сделать негодяем Пламенного Католика? Или, интересно, могла ли Айн Ренд сделать бытовым убийцей Свободного Предпринимателя? Видимо, нет. Зачем же так подставляться. Все знают, что убеждения человека и его личностные качества суть две разные вещи. Все понимают, что одно лишь обладание истиной никого не красит. Истина превыше партий, но задачу поливать себя грязью идейные, как правило, все же оставляют своим врагам, а те прекрасно с этим справляются. Уэллс же — сам себе злобный Буратино. Справедливость, ради которой он наступает на горло собственной песне, не побоявшись дискредитировать свои идеалы, заключается в одной простой мысли: разница между плохими и хорошими людьми – это не то же самое, что разница между адептами прогресса и мракобесами.

Во вступительном слове Уэллс просил не смешивать его с его персонажем. Смешивать действительно не стоит, но сравнивать можно и нужно. И сравнение это будет целиком и полностью в пользу автора, потому что Уэллсу удалось то, на что оказался не способен его герой: увидеть и убить в себе отвратительного Стивена Уэлбека.

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 1 065