Армен Асриян

«…Я был потрясен, когда он сумел сработать бункин этой японской герцогине… не помню ее имени. Ведь никто, ни один человек не верил Дэну. Сам японский король…
– Простите, – сказал я. – Бункин?
– Да, вы же не специалист… Ну, вы помните тот момент, когда японская герцогиня выходит из застенка. Ее волосы, высокий вал белокурых волос, украшенных драгоценными гребнями…
– А-а, – догадался я. – Это прическа!
– Да, она даже вошла на время в моду в прошлом году. Хотя настоящий бункин у нас могли делать единицы… как и настоящий шиньон, между прочим. И конечно, никто не мог поверить, что Дэн с обожженными руками, полуослепший… Вы помните, как он ослеп?
– Это было потрясающе, – проговорил я.
– О-о, Дэн был настоящий мастер. Сделать бункин без электрообработки, без биоразвертки… Вы знаете, – продолжал он, и в голосе его послышалось волнение, – мне сейчас пришло в голову, что Мироза должна, когда расстанется с этим литератором, выйти не за Леванта, а за Дэна. Она будет вывозить его в кресле на веранду, и они будут слушать при луне поющих соловьев… Вместе, вдвоем…
– И тихо плакать от счастья, – сказал я.
– Да… – Голос мастера прервался. – Это будет только справедливо. Иначе я просто не знаю… Иначе я просто не понимаю, к чему вся наша борьба… Нет, мы должны потребовать. Я сегодня же пойду в союз.»

Михаил Шишкин

Что-то вздумалось мне Шишкина прочитать.
«Взятие Измаила». Тоже Букер. Пропустил в свое время.
Слышал, что скучен Шишкин невыносимо, но решил, что – судя по названию – проза все же историческая, может, хоть за счет этого окажется мало-мальски читабельной.
К тому же – вроде читал краем уха какие-то похвалы именно исторической достоверности Шишкина…
Однако, пролистав книжку, никакого Измаила не обнаружил (может, он там в каких мелких вкраплениях спрятан, не знаю). А начинать здоровенный талмуд невесть о чем поостерегся – я же, по педантизму своему, если начну, то вынужден буду дочитать. За всю жизнь не больше десятка отшвырнул недочитанными – но для такой реакции совсем уж невообразимая мерзость должна попасться.
Так что решил для первого знакомства подобрать чего покороче.
Подвернулся роман небольшой, «Записки Ларионова». Раскрыл наугад – начало XIX века, казарменные будни пехотного полка – годится, в общем…
Опять же аннотация на обложке:
«читатель найдет… широкую и точную картину российской жизни в XIX веке, которая удивительно рифмуется с реалиями советской и современной российской жизни…»

Ну, как собственно и ожидалось – обычная «букеровская проза».
Местами даже смешно.
Просто когда банальные ламентации «лишнего интеллигента» приписываются малообразованному дворянину, пехотному прапору – эффект возникает комический.
Дело ведь в том, что сословная принадлежность определяет в человеке очень многое, а на уровне мотивации – практически все. Каждый конкретный мотив может быть присущ группе разных сословий – но их общий набор для каждого сословия уникален.
Скажем, у невыродившихся дворян есть область пересечения с крестьянами, есть – с казаками, исчезающее мало – с купцами или интеллигентами…
Впрочем, с интеллигентами, как с первой истинно люмпенской социальной стратой, беглецами от сословных обязательств, вообще мало кто пересекается. Сообщество, образовавшееся из беглых поповичей, так и остается все полтора века в стороне от всего жизнеспособного. Только беглецы туда потянулись отовсюду — бывшие крестьяне, дворяне, кто угодно. Но все — бывшие.
Много общего у них только с окончательно выродившейся аристократией (аристократию сегодня мало кто умеет отличать от рядового дворянства – а между тем это абсолютно разные породы).
Именно этим, кстати, объясняется интеллигентская любовь к декабристам…
Ничего удивительного тут, естественно, нет – деградировавшее сословие само люмпенизируется. Просто обычно мало какое сословие ограждено такими мощными барьерами от исчезновения после того, как оно перестало выполнять свои социальные функции. Поэтому, скажем, деградировавшее дворянство в России за какие-то полсотни лет, к началу XX века, оказалось на грани полного растворения в других стратах, а аристократия, сделавшаяся в основной свой массе совершенно непригодной ни к какой службе веком раньше, никуда исчезать и ни в чем растворяться не собиралась до самой революции.

Умение же описывать иносословное бытие – редчайший дар, признак действительно великого писателя. В русской прозе, кроме Лескова, пожалуй, никто не обладал им в полной мере.

И каждая неумелая попытка выйти за пределы родной и известной породы в той или иной степени комична. Неважно, появится ли в результате ряженный под мужика барин, или под барина мужик. Как писал безвестный рапповский писатель: «Графья от злобности сперва побелели, потом позеленели». В одном мизинце тургеневского Базарова больше дворянства, чем во всех чеховских Гаевых-Раневских (на что трезвый человек был Чехов – а тоже не удержался от соблазна).

Правда, именно этот сословный комизм и не оставлял камня на камне от обещанной рецензентом «точной картины», но тут уж пенять не приходится – писал, очевидно, человек, автору соприродный, и в подобных вопросах ровно такой же слепоглухонемой.
Накапливающиеся фактические ошибки довершали впечатление. Успокоился я окончательно, когда вдруг возник персонаж с несуществовавшим никогда званием «штабс-капитан Генерального штаба».
Все в порядке, очередная японская герцогиня.
Осталось понять, какой именно бункин они тут делают.

Штабсъ-капитанъ Генерального Штаба

Бункин тоже не заставил себя долго ждать.
Им оказалось польское восстание 1830 года.

«Патриотические чувства затмили людям разум и сердце.[…] Иногда мне начинало казаться, что я живу среди сумасшедших. Люди, окружавшие меня, не понимали совершенно искренне, почему не может быть доволен сытой жизнью угнетенный народ! Им все казалось, что если кто-то богаче и образованней наших вотяков, то он непременно должен быть счастлив. Само слово свобода – что еще оно могло вызвать в их крови, если не леденящий ужас воспоминаний о пугачевщине, о кровавом половодье, о диких зверствах башкирцев».

«Сколько людей, повинных лишь в том, что не хотят жить рабами, убьет его рука, которую я только что пожимал? И если суждено ему быть убитым, он и умрет-то в счастливом неведении, думая, что умирает за отечество! Что за Богом проклятая страна, где зло творят милые, хорошие люди!»

Памятник семи генералам, погибшим во время Польского восстания. Варшава

Ну, разумеется, от Польши вскоре происходит переход к вечной интеллигентской волынке:

«…мы с вами хуже черемисов. Эти несчастные холопствуют от невежества. А мы-то почему терпим все это? Повесили, сослали на каторгу честнейших, достойнейших из нас – мы стерпели. Теперь идут убивать целый народ, который не желает быть, подобно нашему, рабом – и мы снова терпим!»

И, собственно, завершающий аккорд:

«Мы ненавидели с ним одно и то же до ярости, до бешенства: узаконенное рабство и холопство от души, дикость мужиков и хамство властителей, государственную страсть загнать свой народ в казарму, а соседние придушить, и главное, невозможность жить в России достойно, без постоянных, от рождения до смерти, унижений. Кто не родился русским, тот не знает, что значит жить и носить эту ненависть в себе, как нарыв, терпеть эту муку в одиночку. Кто не жил в России, тот не знает, как изъедает эта ненависть изнутри, как выедает душу, как отравляет мозг. Кто, кроме русских, умеет так ненавидеть свою страну?»

«Страшно не стрелять в русских, страшно, когда русские стреляют в безвинных, а мы молчим и ничего не делаем, чтобы прекратить это. Нельзя больше так жить, в рабстве, подлости, унижении!»

Дальше читать незачем, все, для чего книга писалась, уже сказано.
Не доберется фантасмагорический «штабс-капитан Генштаба», он же «полуослепший мастер Дэн без электрообработки и биоразвертки», ни до каких поляков, и стрелять ни в кого не будет, сгниет в Петропавловской крепости. Вернется заглавный Ларионов в родную деревню к нелюбимой жене, будет там догнивать от водянки… Кому это все интересно? Самому Шишкину неинтересно, про ненависть к России уже прокричал – а дальше просто надо же как-то до конца дотянуть, не выбрасывать же вещь.

Чай, не Хлебников какой, чтобы бросить, не дописав.
Хозяйственный мужичок. Швейцарец.

И восторги рецензента тоже становятся понятны.
Если про ненависть, да про «стрелять в русских» – тогда, разумеется, «удивительно рифмуется с реалиями советской и современной российской жизни». Ну, то есть у рецензента в голове, по-видимому, тоже, как и у самого Шишкина, «реалии современной российской жизни», сводятся к «стрелять» и «ненавижу».

Японская герцогиня бессмертна.

Завтра-послезавтра появится очередной букеровский лауреат, тоже с историческим полотном, рисующим «широкую и точную картину».
Скажем, о том, как некий тверской городовой приказчик, князь худеющего рода, допустим, Ноздроватый-Звенигородский, припав к старенькому ВЭФу и затаив дыхание, слушает по радио «Свобода», сквозь рабски воющие глушилки опричнины, слова истиной правды, рвущиеся из огненных строк писем Курбского…
Ну, и, разумеется, ненавидит Россию «до ярости и бешенства».

В оправдание самого Шишкина, впрочем, можно привести немаловажное обстоятельство – он-то ненавидит Россию хотя бы не изнутри. Живет человек в Швейцарии, что само по себе весьма похвально. В отличие от многих (в том числе членов букеровского жюри), ни в какую Швейцарию не собирающихся. Ибо там ненависть к России не особо оплачивается…

Вот еще бы числился Шишкин по ведомству какой-нибудь из швейцарских литератур, ретороманской, допустим – и совсем бы хорошо. Пишет по-русски, тут же переводят, издают тиражем в 176 экземпляров, и читают очередной опус о дикой рабской России все 176 гуманитарных ретороманцев, одобрительно кивая, когда натыкаются на доброе слово о Швейцарии, где «последний пастух ощущает себя гражданином». Классиком бы сделался, светочем ретороманским, у них ведь даже Шишкина нет.
Одни пастухи-гражданины.

В оправдание букеровского жюри, увы, привести нечего.

Букеровское жюри

Вообще-то Шишкина надо поблагодарить за «Ларионова».
Книжка, насколько я понимаю, написана уже после Букера. Но получилось в результате очень складно. Просто потому, что этим романом Шишкин противопоставил себя практически всей русской литературе. Пушкину и Вяземскому, Тютчеву и Денису Давыдову. (Если вдруг кто не в курсе – генерал-лейтенанта Давыдов получил именно за польский поход). Это именно они – «холопы от души, хуже черемисов», с разумом и сердцем, которые «затмили патриотические чувства» (Нет, блядь, но слог-то каков!!)
Сам наш швейцарец, очевидно, вполне сознательно поставил себя в ряд «клеветников России». Похоже, давно скребло на душе, а вот после премии, вроде, можно стало – сам величина, фигура, что мне ваш Пушкин! Вот теперь я, наконец, и ему кукиш в харю засуну!
Разбушевавшийся разночинец, взбесившаяся овца.

А вот знай букеровское жюри, какую свинью завтра подложит полюбившийся автор, может, и поостереглись бы премию ему давать. Нет, разумеется – полюбили бы за «Ларионова» еще пуще, но им ведь долго еще «с России кормиться», к чему лишний скандал… Да еще забесплатно, только для шишкинского пиара.
Конечно, если им грант выделить на разоблачение писателей Золотого века, как агентов тоталитаризма и сталинских сатрапов – это пожалуйста, за милую душу.
Но не задарма же!

А так – очень назидательно все сложилось.

asriyan

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 2 078