Армен Асриян

Михаил Успенский написал, наверное, лучшую книгу русской фантастики нулевых.
Рядом можно поставить разве что «Жизнь собачью» Лукина – но «Жизнь», кажется, была еще в девяностых написана.
Собственно, «Райская машина» уже давно в магазинах лежит – это у меня только сейчас руки дошли. Книга, кстати, замечательным образом иллюстрирует давнее высказывание того же Лукина: «Напиши, как все обстоит на самом деле – и получится самая крутая фантастика». Ровно это Успенский и сделал – и Лукин, как всегда, оказался прав.
В общем, кто еще протормозил, вроде меня – прекращайте тормозить, марш за книгой.
Похожа она, правда, не на прежние книги Успенского, а на то, что они вместе с Лазарчуком писали – но это уже детали.

Позабавило меня только одно – среди героев опять затесался, условно говоря, «хороший олигарх». Ну, пусть недоолигарх, пусть ничего не изменивший в объективном ходе исторического процесса и взорванный в своем вертолете к середине книги – но тем не менее.

Хороший олигарх

(Собственно, о книге дальше ничего не будет – не буду портить удовольствие тем, кто еще не читал. Дальше я уже о своем))
Это уже давно и у многих писателей происходит – но всерьез режет ухо только здесь – просто потому, что почти ни одной другой фальшивой ноты в книге нет.
Вообще сюжетная роль таких недоолигархов очевидна – должен же кто-то из персонажей второго ряда обеспечить главному герою стартовые возможности для действия. Равно, как и для бездействия – когда герою остро понадобится на время отойти от свинцовых мерзостей обыденности и пять-десять лет поотшельничать в тайге…
Сделать самого олигарха главным героем никому еще, к счастью, в голову не приходило… Ну, кроме покойного Аксенова… Но Аксенов, во-первых, на самом деле не книгу писал, а в борьбу за «свободу Ходорковскому» свой посильный вклад вносил, во-вторых, книжка все равно мусорная получилась, в-третьих… Ладно, не будем о покойнике…
А у нормальных людей главные герои все таковы, что читателю сразу понятно – без такого вот друга-олигарха сидел бы герой с простыми друзьями-неолигархами на кухне и предавался бы мизантропическим ламентациям за бутылкой водки.

Чисто человеческое состояние автора тоже понятно.
Рано или поздно каждый честный и трезвый человек понимает, что его восприятие мира за окном давно уже опасно граничит с состоянием, весьма неодобряемым Церковью, ибо описывается это состояние чеканной формулировкой «впасть в грех отчаяния».
А зачастую даже не граничит, а находится уже по ту сторону границы.

И тогда – не забываем, речь о людях действительно честных, о других говорить неинтересно – возникает потребность подвергнуть серьезной перепроверке всю систему собственных взглядов. Исходя из допущения, что это не окружающая действительность так безысходна, а просто ты сам по тем или иным причинам предпочитаешь ее очернять, не замечая… ну, даже не положительные стороны текущей действительности – это было бы чересчур смелое предположение – но, по крайней мере, какие-то крохотные просветы, микроскопические щелочки, в которых – чисто теоретически – может еще слабо мерцать какая-то надежда… для страны, для человечества, в конце концов…
(Ну, речь-то именно о надежде для целого – своя частная жизнь может никаких поводов для отчаяния не давать, и совсем даже наоборот – но, еще раз повторюсь, разговор исключительно о честных людях.)
Причем ссылка на то, что, мол, уповаем на Божий промысел, сама по себе тоже не работает – просто потому, что свобода воли – краеугольный камень христианства, и Божий промысел в делах человеческих проявляется именно через реализацию этой самой свободы воли. И если ты не видишь, к какому именно месту приложить собственные руки – для реализации этого самого промысла – то ссылка становится просто дешевой отмазкой, служащей только для того, чтобы избавиться от мыслей с песьими головами.
Чтобы этот промысел сам взял тебя за шиворот и поволок, куда надо – для этого надо быть Ионой, а это мало кому из нас грозит))
И можно сколько угодно рассуждать о Смуте – но без определения собственного места в этой картине все разговоры так и остаются пьяными кухонными ламентациями.
Если ты ратник ополчения – где твое оружие? И где твое место в строю? И где стоит сам этот строй? Если обыватель нижегородский, оружия держать не обучен – ну, тогда где твое «заложим жен и детей своих»? Разве что пьянь кабацкая – тогда вопросов нет, тогда ты на своем месте…
Нет, много, конечно, развелось кандидатов в князья Пожарские – но, в двадцатый раз повторю – разговор только о честных людях.

И тогда – в этом бегстве от отчаяния и погоне за надеждой – этим самым честным людям незаметно начинает отказывать второе оговоренное качество – трезвость. И возникают фантасмагорические химеры вроде «хороших олигархов». В трезвом состоянии все прекрасно понимают, что любой приличный человек – если он так и остался приличным человеком – тормознулся на уровне «мелкого-среднего бизнеса» именно потому, что остался приличным. Отбор в олигархи проходил, в том числе, и по вполне конкретным человеческим качествам – и если кто продолжал на эти вершины рваться, а душу свою пытался сохранить – таких на самых дальних подступах отстреливали…
Но именно трезвость и начинает в глубине души ассоциироваться с отчаянием…
И, кстати, все тот же Лукин (вот уж кому, похоже, трезвость никогда не изменяет) замечательно поглумился над этой высосанной из пальца проблемой, описав в недавней повести «С нами бот», каким единственным образом может сформироваться «хороший олигарх», как он должен идти к вершине в бессознательном состоянии, не ведая, что творит – и прийти в сознание уже только там, на вершине))
Вообще же в русской фантастике не сусальное, не карикатурное, а вполне реалистичное изображение крупного российского капитала дал только Александр Громов – в давней уже и как-то негромко прошедшей книге «Завтра наступит вечность» (Впрочем, у Громова практически все книги проходят незаслуженно негромко – но это уже другой разговор.)

«Тут с год назад историйка была интересная… […] В общем, одна попытка захвата наземного генератора была, и успешная. Вот после этого-то мы и подстраховались… Словом, первая стартовая площадка у них, персонал у них, запуган и поет под чужую дудку, кабина тоже у них. Что сделали эти дурачки? Набили кабину спецназовцами, как шпротами, и в положенное время отправили к «Грифу». Штурмовать. […] Вот только несколько простых пустячков они упустили из виду. Но решили рискнуть. Словом, кабина еще атмосферу не прошла, а мы уже знали, что в ней за гости. Дождались передачи управления, взяли их на свой энергошнур, дотянули до высокой орбиты – и бросили. Поди поймай ее снова, особенно с Земли… Выручить тех «космонавтов», наверное, и «шаттл» не смог бы. Потом-то, конечно, мы кабину поймали, нам терять свое ни к чему…[…] И даже вернули на Землю тела, как только перед нами извинились за недоразумение. Видишь ли, запас воздуха в кабине очень уж небольшой… А резервный баллон с кислородом всего один. […] Всякой твари надо давать жить, если она тебя не трогает. И государству в том числе. Только не надо его закармливать, иначе оно тебе на шею сядет и никогда не слезет. Для того мы ему и дали разок по соплям, хотя, по правде говоря, те мертвецы мне и сейчас иногда снятся… Там не только спецназ был – они, сволочи, одного нашего с собой в кабину сунули, со старта… А что было делать? Их не мы убили, их государство убило. Из жадности. Они сами виноваты, что нанялись выполнять любой приказ. Я так считаю: либо человек понимает, что отвечает жизнью за некоторые свои поступки, и тогда это его личное дело, либо он дурак, а дураков не жалко».

Диагноз абсолютно точный и исчерпывающий.
Дураков ему никогда не жалко.
А кто у него в дураках ходит, а кто нет – вопрос тонкий))
Во всяком случае, себя и прочих двуногих они давно уже никак не смешивают. Как говорил в конце 90-ых один высокопоставленный кремлевский чиновник девушке-референту: «Я в тюрьме не смогу. Ты сможешь, а я – нет!» Ныне он тоже там, среди них.
А что «мертвецы снятся» – это да, это сколько угодно. «Совестью угрызаться» он всегда готов. Сам свой высший суд, тассать… Лишь бы прочие двуногие своими корявыми лапами в тонкую олигархическую душу не лезли:

«Нарушать заповеди или нет — это вопрос интимный. И никто не вправе указывать, как правильно его решить. Это личный риск, личная ответственность — не перед людьми, перед Богом. За каждого убитого по дороге»

Но фантастам, понятно, громовский фрагмент ближе и понятнее.
Этот фрагмент хорошо бы у каждого фантаста над компом вывесить. Как только захочется про «хорошего олигарха» написать – перечитай. И пиши о чем-нибудь более правдоподобном. Об эльфах, орках, грифонах. Бластерах и звездолетах. Звездных принцессах и нуль-т-порталах.

А вообще – это не проблема одной только фантастики.
Это проблема всей сегодняшней литературы. Она, правда, практически вся сегодня в резервации фантастики заперта. Вне вольера – либо «стилистические искания», либо Сорокин и прочая копрофагия.

В последние десятилетия раньшего времени советская литературная критика глубоко озаботилась так называемой «проблемой героя». Вдруг обнаружилось, что в литературе этого самого героя просто нет. И его кинулись искать. И обсуждать причины его вопиющего отсутствия, как педсовет обсуждает злостного прогульщика. А также условия, необходимые для его возвращения в стены родной школы, то есть в советскую литературу.

Для понимающего человека все это было гомерически смешно, вроде проходившей примерно в то же время дискуссии африканских экономистов на тему – должны ли бывшие колонизаторы, в искупление своей исторической вины, свои бывшие колонии кормить-поить-лечить-ублажать, или ну его на хрен, а то от этой халявы экономика за отсутствием стимулов не растет, коррупция разрастается, да и политическая стабильность сильно страдает – ибо захватить власть и суметь утвердиться в качестве более-менее законного правительства означает еще и получение контроля над финансовой трубой европейской халявы.
Африканские экономисты, впрочем, оказались умнее советских критиков.
Те, после двадцатилетней дискуссии, все же сумели придти хоть к какому-то выводу.
Европейцы, ясный перец, козлы и потомки колонизаторов, по гроб жизни обязаны свободолюбивым народам Африки, а потому платят и платить будут. А как добиться, чтобы эта бесконечная «помощь» местную экономику не угнетала и коррупцию вкупе с политической нестабильностью не поощряла – об этом тоже пусть европейцы позаботятся. Ибо козлы, потомки колонизаторов, и по гроб жизни обязаны.
Советские критики даже этого не сумели.

Суть же проблемы была предельно проста.
Литературный герой должен обладать одним необходимым качеством – он должен ЧТО-НИБУДЬ ДЕЛАТЬ. «Проблема героя» была неразрешима в принципе, просто потому, что в заживо гниющем позднесоветском обществе напрочь отсутствовало свободное пространство для осмысленного социального действия. Более-менее существовала отдушина профессиональная – но производственный роман к тому времени давно вышел из моды. За пределами же профессии для человека существовала только возможность «личной жизни». Но человек – существо социальное. Нормальная «частная жизнь» обязательно включает в себя все три компонента – жизнь профессиональную, социальную и личную. И за невозможность реализации одного из них неизбежно деформирует и уродует два оставшихся.

Эпоха сменилась. А «проблема героя» – то есть проблема осмысленного социального действия литературного персонажа – осталась.
Действия, а не кухонной мизантропии… В конце концов, мизантропию за поллитрой еще Битов в «Пушкинском доме» исчерпал. Дальше – либо хуже, либо повтор… Как там у Стругацких: «Стихи были либо знакомые, либо плохие…» Действия. Но – без опоры на эльфов, грифонов и «хороших олигархов».
А казалось бы – все так просто! Всего-то и нужен – обычный сегодняшний человек. Наделенный рассудком, волей и желаниями. И, кроме того, если не верой, то по крайней мере, совестью… Именно, что обычный. Правда, не в значении «как все», а в значении НОРМАЛЬНЫЙ. Похожий на нас, на наших друзей и знакомых. Мы живем именно среди них, мы сами по большей части именно к этой породе и принадлежим… Вот только у каждого сегодняшнего писателя, как только он тянется пальцами к клавиатуре, наступает внезапный приступ амнезии)) Он напрочь забывает все, что знает об окружающих его реальных людей (да и осебе самом!), и начинает мучиться «невозможностью действия» за составленного из буковок человечка.

Как недавно возмущалась одна окологламурная литературная девушка: «Почему не дадут никакой премии Минаеву? Ведь только у него в книгах люди действуют!»
В чем-то «девушка с клатчем» глубоко права…

Впрочем, такая картина сложилась не так, чтобы очень случайно.
На протяжении последних двадцати без малого лет малейшие признаки воли к действию изгонялись из высокой литературы в область «низких жанров» почти сознательно… «Почти» – просто потому, что при всей целенаправленности и безошибочной точности каждого акта, процесс был рефлекторным. Как шебуршение кукушонка, выпихивающего из гнезда законных наследников. В той особой разновидности «высокой литературы», которую я для себя давно назвал «букеровские романы», этот принцип стал просто доминировать над любыми другими. Время от времени проглядывая книги, попадающие в разные годы в шорт-лист, я всегда оценивал вероятность присуждения премии именно по этому признаку – чем меньше у героя воли к жизни – тем вероятнее лауреатство. Во всяком случае, в те годы, когда я таким мониторингом озадачивался – срабатывало без единой осечки…
В лучшем же из всех букеровских романов (Михаил Бутов, «Свобода», Букер-99) этот принцип просто отчеканен на первой же странице:
«…Чем дальше, тем больше я видел оснований подозревать, что фамильными касаниями к искусству, подполью и безумию мера участия в жизни, определенная нашей семье, исчерпана без остатка. И если отец вышел здесь на уровень твердого нуля, то мне, хотевшему быть всем, существовать оставлено в областях отрицательных, если не мнимых».
Конечно, для всякого, кто хоть немного знаком с Бутовым, очевидно, что первое лицо здесь – литературная условность, но сам факт, какое именно мироощущение имитировал автор, нацеленный на успех (и не обманувшийся в своих ожиданиях), говорит о многом.

Ничего загадочного тут, разумеется, нет.
Просто любая революция приводит в кресла литературных чиновников радикалов родственного склада. Революция большевистская или фашистская – футуристов.
Революция 91-го привела совсем других людей.
Пребывая в советские годы в роли деятелей «культуры подпольной», эти люди скорее даже культивировали безволие и безответсвенность в качестве социальной роли, доводя эти черты порой до балансирования на грани юродства. Это тоже ощущалось ими, как разновидность «протеста»… До подлинного юродства, разумеется, доходить никто не собирался – люди были вполне расчетливые, литературную свою судьбу – пусть и «альтернативную» – строили вполне сознательно и дальновидно – какое уж тут юродство…
Как могло бы выглядеть в ту эпоху юродство подлинное, описал в своем первом – и лучшем – романе «Перемещенное лицо» незаслуженно забытый (хоть и ныне здравствующий) Зиновий Зиник. Не исключено, кстати, что и забвение это умышленное – как-то слишком наглядно в романе встает все то живое и безумное, что так и не вышло за пределы очень узких московских кругов – а широкой публике позже показали только мертвый и препарированный вариант – в унылой бухгалтерской версии Рубинштейна и Пригова.

И в новую эпоху, оказавшись в роли литературных чиновников, распорядителей грантов и премий, эти люди – скорее всего, бессознательно (еще раз вспомним кукушонка) – стали поощрять в литературе родную и близкую модель социального поведения. И герой действующий был постепенно вытеснен за пределы литературного гнезда – да так основательно, что сегодня никто и не знает, с какого конца за него взяться…

А «Райская машина» Успенского – всю равно книга замечательная, хоть и с «олигархом»)))

А герой все равно появится, куда ж ему деваться.

asriyan

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 633