1.
Секацкий пишет:
«Итак, мы утверждаем нечто очевидное: в мире присутствует ложь. Мы обнаруживаем ее как ближайшую феноменологическую данность в первом же шаге рефлексии. <…> Акт трансцендирования, или высвобождающей рефлексии, тут же порождает смотровую площадку, откуда ясно видимы дела лжи, все многоцветье ее модусов — от самых примитивных, где ложь изобличена и тем самым приручена (выдернута из круга перевоплощений) до наиболее отдаленных порождений лжи — таких как вежливость, тактичность, искусство»

Давайте вообразим примерный ход мыслей «интеллектуально честного» исследователя, который по каким-то причинам озаботился вопросом о роли лжи в его собственном мирке, в ткани повседневности. Посмотрим, что может дать ему эта высвобождающая рефлексия. Пусть молчит сердце и работает холодный рассудок.

2.
Первыми рассыпаются традиции. «Что может быть глупее, чем…» Дальше продолжить по вкусу.

Далее исследователь воздает должное разнице между «быть» и «казаться». Кем люди являются на самом деле, а кем только прикидываются? Сразу же опадают невесомые оболочки социальной идентичности. За снятыми карнавальными масками проступает идентичность истинная — расовая и половая. Тут уж ничего не поделать — биология. Против науки не пойдешь.

Что там с высокими идеалами? Беда с ними: об этих сладких мечтах, оказывается, думается исключительно на сытый желудок. (Маслоу, хэллоу!) Какой критерий истинности может быть вернее? Что есть истина, как она определяется? Раз высокое — значит, абстрактное. А если абстрактное перестало сводиться к конкретному, стало ему противоречить – не вправе ли мы считать его ложным?

Вот, к примеру, патриотизм — разве не является он искусственной идеей? Молохом, требующим себе новых и новых кровавых жертв? Между тем, есть две действительно значимые вещи, которые касаются всех нас — благосостояние и физическая свобода. И что в сравнении с их конкретикой значит абстракция патриотизма? Не больше, чем футбольная команда для болельщика. Еще надо разобраться, не придумали ли его враги, чтобы обокрасть нас.

3.
Предположим, один наш знакомый, подвыпив на вечеринке, высказал желание ввести практику насильственной стерилизации родителей, плодящих нищее и больное потомство. Мы возмущены, но почему? Нам не нравятся его идея? Или все же — его откровенность? Мы сердимся на него за нарушение практики коллективного замалчивания, за то, что он высказал наши потайные мысли. Но даже в этом мы не признаемся никому и лживо осудим правдолюбца. Мы скажем, что он взывает к низменным инстинктам, подразумевая — он слишком правдив. Но сделаем при этом вывод: мораль — это искусство самообмана. Наиболее высокоморален тот, кто обманывает не только других, но и самого себя.

Беспристрастный самокопатель должен заметить, что внушенное ему с детства желание всеобщего добра все же отвечает до некоторой степени природным инстинктам. Злыдней от рождения мало, каждый милостиво согласен, чтобы «у всех все было хорошо». Но почему мы такие добренькие? Может быть, мы просто не хотим испытывать отголоски чужой боли? Способность к сочувствию и сопереживанию заложена в человеческой природе, только не надо лгать, выдавая ее за нашу врожденную добродетель, это разные вещи.

Так или иначе, но мы всецело за то, чтобы негры в своей Африке не голодали. Пусть только они остаются там, а мы — здесь. Да что негры! Пусть даже у соседских Ивановых-Джонсов (великий принцип «keep up with the Joneses», угу) – пусть даже у них все будет хорошо. Главное, чтобы у нас самих было хоть немного, но лучше. Иначе это мы будем Ивановым-Джонсам завидовать, а не они нам, куда ж это годится? А случись у Ивановых-Джонсов беда — мы им и посочувствуем и даже поможем. Мы такие высокоморальные — мы даже друг с другом не поделимся той тихой радостью, что это у Ивановых-Джонсов неприятности, а не у нас самих.

Тут интеллектуальночестный самокопатель пытается понять, каких людей он и вправду любит, и сколько в этой любви эгоизма. Результат ужасает. Тех, к чьей судьбе он и вправду неравнодушен, можно, оказывается, пересчитать на пальцах одной руки. Причем желание им добра в значительной степени замешано на стремлении избежать хлопот и душевных потрясений для себя, любимого. Ложь, скрывающая под собой великий эгоизм, да-да.

А как там дела с чувством долга? Как нудится нашему самокопателю? Да тяжеловато и скучновато порой, но ведь императив «надо» так удобен! Свобода удачно внесена под залог: можно всю жизнь ни о чем не думать и катиться себе по указанной колее. Усердное следование предписанному долгу освобождает от душевного труда, от необходимости отвечать на неприятные вопросы: этого ли я хотел? Сам ли я выбрал свою судьбу, по крайней мере? Не сделал ли я из своей жизни профанацию, жалкое посмешище? Люди не зря выдумали чувство долга — за ним так удобно прятать некоторые вещи! И здесь опять ложь: мы усердно делаем вид, что позорной сделки не было.

4.
Ну и так далее. Я прекрасно сознаю, что в нескольких пунктах допустил не преувеличения даже, а грубые подтасовки. Что ж, мне хотелось попутно показать также некоторые довольно распространенные глупости. Общий дух, надеюсь, ясен.

Этот мыслительный процесс, высвобождающая рефлексия, имеет четкое образное направление: вниз и вглубь. Благодаря Шестову, мы получили прекрасный термин для конечной остановки: подполье. (Герой «Записок из подполья» Достоевского говорит: пусть весь мир провалится, а зато я буду чай пить; и это есть истинный девиз подпольного человека). Подполье — это хорошее название для состояния полной высвобожденности и отчаяния. По-русски еще говорят — ниже плинтуса.

То же, что Честертон говорил про сумасшедших, можно отнести к подпольному мышлению: ум подпольного человека движется по совершенному, но очень маленькому кругу. Все, что не дано в ощущениях (в более продвинутом варианте – «не подтверждено наукой»), есть ложь. Мотивы всех человеческих действий сводятся к эгоизму. Все люди делятся на две категории: у одних еще есть иллюзии, у других — уже нет. Подпольная мысль порой пытается выползти из ямы, но скользит о стенки и срывается. Так срабатывает ловушка высвобождающей рефлексии.

5.
Какие люди и как попадают в подполье? Я хотел бы выделить два главных типа.

Есть те, кто входит в него вместе с шутками и жизнелюбием здоровой молодости. Все фигня, кроме пчел, но, если задуматься, и пчелы тоже фигня. Вчерашний школьник, который обрел способности к критическому мышлению благодаря гормональному взрыву, делает удивительное открытие: все лгут. Он не владеет философским языком, чтобы сформулировать диагноз, но зачем это нужно, когда есть такое сильное ощущение: и по телевизору лгут, и в школе лгут, вокруг лгут. И его замечательные предки, оказывается, тоже всю жизнь лгали и мучили друг друга. Их можно любить, но за что же, собственно, их уважать? Лучше уж у меня никогда не будет семьи — чем такая, построенная на лжи. Уж теперь-то, когда я их раскусил, пусть хотя бы не мешают. Подросток нацепляет бейджик «я – пофигист», или «только не мой моск» и идет пить пиво. Так получаются бытовые экзистенциалисты. А также ракаи-гопники, чей мирок ограничен родным двором-кварталом. Что именно получается — определит окультуренность, то есть, опять-таки, привитая за предыдущий десяток лет привычка ко лжи.

«Она ходила голой на лестницу, она ходила голой на улицу. Она хотела даже повеситься, но институт, экзамены, сессия…»

В любом случае, их дальнейший путь будут определять отчаяние и жизнелюбие. Эти две стихии то поднимают высоко-высоко, то, порою, опускают в глубину необъяснимой для них самих депрессии. Рекомендую в качестве иллюстрации замечательный мультик про Масянин депресняк.

А что поделать, если в действительности человек всю жизнь ищет, пред кем преклониться, и эта потребность никогда не оставляет его?

6.
Но есть и другие, для кого путь вниз переживается как настоящая катастрофа. Те, кто верил взаправду, а не по обязанности. У кого метастазы лжи успели проникнуть в сердце и распуститься там в прекрасный цветок. Их путь в подполье неспешен и мучителен. Они подозревают правду, но всячески гонят ее от себя. Однако шила в мешке не утаишь, интеллектуальночестность в конце концов побеждает. Тогда наступает то, что называется переоценкой всех ценностей.

И тогда тот, кто и вправду имел «светлые надежды и идеалы», испытывает мазохистски-сладостное чувство от того, что поливает их едкой кислотой скептицизма и видит, как они на глазах обращаются в прах.

Шестов говорит о двух таких примерах: Ницше и Достоевский. При этом, по его мнению, Ницше был смелее и пошел дальше. Тут я с ним могу с ним согласиться с некоторой оговоркой. Разница между ними в том, что Ницше сам прыгнул в подвальное отчаяние, а Достоевскому хватило здравого смысла остановиться на краю и вместо себя отправить туда своих литературных героев. Это не означает, что специфика подполья известна ему хуже. Возможно, наоборот: он получает возможность смотреть на проблему с разных точек зрения, в то время как бедный Ницше вынужден довольствоваться исключительно взглядом из подполья. Так что, я стал бы в качестве примеров приводить не «Ницше и Достоевского», а «Ницше и героев Достоевского». Самый «экзистенциальный» из романов Достоевского дает нам образ Ивана Карамазова, которого, после крушения либеральных идеалов, на плаву поддерживает только его «подлое жизнелюбие».

7.
Экзистенциальные проблемы личности можно назвать типично подростковыми, можно – самыми главными; и то, и другое верно. Если бы мне предложили охарактеризовать экзистенциализм одним словом, я сказал бы, что это слово — обида. Заброшенность, одиночество, отчаяние и надрыв — все это существует, но в центре всего — обида: на людей, на Бога и на все мироздание. Причем только философы способны из обиды личной сделать обиду метафизическую, выстроить из нее философскую систему из десятка томов.

Что там произошло на личном фронте у Ивана Карамазова – автор, насколько я помню, не сообщает. А вот что произошло с Ницше, которого обозвали вагнеровским литературным лакеем, мы знаем.

Ницше всегда пользовался злой насмешкой как лучшим оружием. Владеет он ею талантливо. У него немцы испортили себе желудок, а последние люди говорят и моргают. Пусть так, но насколько убийственнее мог бы прозвучать симметричный ответ этих «последних людей»! Ведь сам Ницше смешон гораздо больше. Насколько легко было бы объяснить каждую страницу трудов этого самозваного Господина его неудавшейся карьерой, болезнями и обидой. Впрочем, нужно отдать должное рыцарю Скепсиса и Жестокости — в своей гордыне он заранее готов к любому осмеянию, жаждет и ждет его. Более того: он уже давно перестроил свой духовный организм и питается насмешками, в них он находит силы. Лучше любая насмешка, чем сочувствие, лучше не появляться среди людей и дышать чистым горным воздухом, чем рисковать своей незамутненной оторванностью. Надо стать выше человечества силой, высотой души — презрением. Лишь бы не размякло и не сдалось сердце. Не примем милостыни. Незабудемнепростим.

В этом, психологическом, плане весь Ницше вместился в один-единственный персонаж Достоевского. Я имею в виду, конечно, Ипполита из «Идиота».

Вы скажете, одного примера мало? Вот вам еще: сочетание обиды — пусть хоть тысячу раз реальной обиды — и мощного рассудка, причудливо разлагающего традиционные ценности под влиянием этой обиды. Гремучая смесь, динамитное сочетание. Не пропустите, дамы и господа — на наших глазах растет новый Ницше, вырастет ли?

8.
Можно ли вырваться из экзистенциальной ловушки?

По крайней мере, это очень трудно сделать без внешней помощи. Причем протянутая рука помощи для начала отвесит ощутимый тумак. Там, на небесах, знают, кого и как надо стукнуть.

Одному достанется чувство вины, которое вдруг сделает абстрактное понятие греха более реальным, чем почва под ногами. Другому будет позволено увидеть одно из проявлений настоящего Зла, по сравнению с которым все наше пресловутое себялюбие и эгоизм — детский сад, штаны на лямках. Третий, наоборот, испытает встречу со святым. А кого-то, возможно, просто настигнет запоздалая и безнадежная любовь.

Тогда ум, бегущий по узкому и совершенному кругу, сталкивается с объектом, который не в состоянии трансцендировать. Испытанное переживание выбивает его из накатанной колеи, и глаза впервые за долгое время широко раскрываются.

Возможна ли перемена мировоззрения без пинка с небес? Я не знаю. Но, поскольку мы все — существа свободной воли, то результат никогда не гарантирован и зависит от нас. Для того, чтобы вырваться из капкана, необходимо прежде всего желание.

Кроме того, путь наверх должен быть осознан. Даже самый яркий мистический опыт обречен постепенно истаять из нашей памяти. Опасно полагаться лишь на него. Необходим опыт самостроя: не высвобождающей, но конструктивной рефлексии. К этому опыту, как к проложенному по опасным местам маршруту, можно по мере необходимости возвращаться в будущем, заново выверяя пройденные шаги. Наверное, это и есть то, что называется сознательной, активной верой. (Необходимое примечание. Я говорю не о религиозной вере. Точнее, и о ней тоже, но не обязательно. Равно как и пинок с небес можно назвать пинком от судьбы – суть не изменится).

«Что я могу с собой поделать, я не люблю N!» — «Не думай о том, любишь ты N или нет. Просто поступай так, как если бы ты его любил». Внутренний правдоруб возопит на это: «Лицемерие и ложь!» — на что последует ответ: «А мне уже все равно. Сил нет больше сидеть в этой яме».

9.
Тот, кто сражался с демоном отчаяния и победил его, стал сильнее. За одного битого двух небитых дают. Путешествие в подполье освобождает от усталости, фарисейства, лицемерия, наконец – от глупости. Я приведу лишь два примера этой победы, взятые из художественной литературы.

Во-первых, опять Достоевский и его «Карамазовы». На этот раз — Алеша Карамазов, персонаж, который у многих критиков вызывал раздражение свой слащавостью. Охотно допускаю; но замечу, что по сравнению с другими он — более технический персонаж. Его функция — функция йо-йо: за короткий срок осуществить путь вниз и вверх. Его история — история преодоления экзистенциального кризиса, потери наивной веры и ее повторного обретения в активном и сознательном варианте. Оба движения происходят в результате посланных свыше испытаний. А помните символику момента? Свадьба в Кане Галилейской. Вино новой радости.

Во-вторых — Честертон, «Жив-человек». Это скорее притча, но я не слишком ошибусь, если скажу, что ее смысл — все тот же. Кругосветный путь, который прошел главный герой, и есть переоценка ценностей. Как обрести свой дом? Можно вообще не уходить из него — такова вера женщин и детей. Но если тебя одолели сомнения, если твой дом для тебя больше не твой — обойди всю Землю, погрузись в глубины скепсиса, пойми наконец, что же на самом деле ты любишь, и на каких принципах оно может стоять. Тогда ты придешь все к тем же «простым вещам», но — с обратной стороны. И — слава Богу.

zhelanny

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 2 285