Есть такая отдельная функция литературы, которая то ли еще никем не осознанна, то ли просто я по дикости не встречал…
Мы ведь осознаем свое существование не сплошным потоком, а очень дискретными стояниями. Состояниями (ну, и мыслями – это же частный случай состояния), которые мы способны опознать, назвать, отрефлексировать. Охотится же за новыми состояниями, которые раньше терялись в общем сонном потоке нерефлексивного бытия, именно литература. Охота на бабочек (раз уж разговор начался с Набокова) которые потом аккуратно накалываются на иглу рефлексии и выставляются для всеобщего обозрения.

И – вот, собственно, о чем я – это охота в том числе и за состояниями сугубо физическими… Легко понять, что не было до романтиков не только никакой «мировой скорби», но и вообще никакого «сплина», как не было до провансальских трубадуров никакой «любви» в классическом европейском смысле. Слово было, но означало совсем другой набор эмоций. Труднее понять, что большая часть привычных движений и жестов всего полтора-два века назад полностью растворялись в потоке неосознанного.
Меня впервые остановило простенькое стругацкое: «Было стыдно до неловкого поджимания пальцев в ботинках». Состояние названо – и только тут осознаешь, что этот привычный жест, повторяющисйя в каждой действительно конфузной ситуации, ты проделывал тысячи (если не десятки тысяч) раз – но если бы не встретил здесь и сейчас его описания – так никогда и не узнал бы о его существовании…

Это тоже происходит неравномерно – настоящим взрывом рефлексии был XIX век.
Почти невозможно поверить, что между, скажем, Филдингом и… даже не скажу – Диккенсом, а вообще каким-нибудь Троллопом – всего 100 лет. Это же не просто разные эпохи – это чуть ли не разные биологические виды! И ведь по уровню физической рефлексии разница куда больше, чем по психологической… XIX век – это уже почти неотличимые от нас люди, а XVIII – малопонятные существа, замечающие только крупные жесты, только ясно и четко оформленные мысли…
И текст кажется грубым мужским швом, где стежки разнесены друг от друга чуть не на несколько сантиметров, а XIX – уже машинная строчка))

Именно поэтому, наверное, писатели ХХ века так редко натыкаются на возможность вербализовать состояние – и так дорожат каждой находкой. Предел где-то рядом, почти все, что можно поймать и назвать – поймано и названо…
Вообще, все вкусности простого натурализма достались именно XIX… И последние белые пятна на карте, и почти все последнее крупное зверье, которое можно было увидеть первым – и здесь тоже…
Поневоле вспоминаешь Александра: «Отец завоюет весь мир, и на мою долю ничего не останется!»

Кстати, если вспомнить, что райское существование Адама начинается именно с «называния» окружающего мира – то можно предположить, что деформация мира после грехопадения несла в себе и этот аспект – частичную амнезию…
И литература просто отлавливает крупицы прежней памяти – сколько позволено.
И тогда образ Рая, как его описывает Льюис – мир полноты физического существования, одновременного проживания состояний, возможных в нашем тварном мире только разнесенными во времени – можно дополнить абсолютной ментальной полнотой, абсолютной – и непрерывной! – саморефлексией…
Мне второе представляется даже куда важнее и привлекательнее… Да что там – привлекательнее! Это льюисовский рай всегда казался мне невероятно привлекательным – и только.
А в этот просто хочется до визга…

asriyan

GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 802