Владимир Сорокин „Метель”. М.: АСТ, Астрель, 2010

Новая повесть Владимира Сорокина стала чем-то вроде точки слияния трех ключевых трендов его творчества – популярного концептуализма времен «Голубого сала» с его деконструкцией русской классики, трогательной метафизики «ледяной» трилогии и антиутопического лубка «Дня опричника».

Хотя формально действие «Метели» происходит во вселенной «Дня опричника» и «Сахарного Кремля» — антиутопического общества, в котором причудливо переплетается архаика и сверхтехнологии, генные мутации и эстетика царской сословной России, но повествование уходит от памфлетной стилистики в сторону какой-то удивительно лирической интонации.

Ну, посудите сами:

«Платон Ильич тоже усмехнулся. С Перхушей стало ему как-то хорошо и спокойно, раздражение покидало доктора, и он прекратил торопить себя и других. Ему стало ясно, что Перхуша довезет его, что бы ни случилось, и он успеет к людям и спасет их от страшной болезни. В лице возницы, как показалось доктору, было что-то птичье, насмешливое и одновременно беспомощное, доброе и беззлобное; это востроносое, улыбчивое лицо с реденькой рыжеватой бородкой, со щелочками оплывших глаз, в нахлобученной большой и старой шапке-ушанке покачивалось рядом с доктором в такт движению самоката и, казалось, было всем совершенно довольно: и самокатом, и легким морозцем, и своими ладными, ровно бегущими коньками, и этим доктором в пенсне и лисьем малахае, свалившимся откуда-то со своими важными саквояжами, и этой белесой, бесконечной снежной равниной, раскинувшейся впереди и тонущей в крутящейся поземке».

До тех пор пока «самокат» доктора Платона Ильича везущего сквозь снежную равнину вакцину для жителей деревни захваченной эпидемией страшной болезни, не зацепился за ПИРАМИДУ, лежавшую в сугробе, я даже подумал, что нам явлена какая-то новая писательская ипостась Сорокина. А так пахнуло от книги знакомым ледяным дыханием, и вместе с легким разочарованием, появилось знакомое ощущение погружения в сорокинский мир.

Классические российские образы плохих дорог, милых дураков и лютой зимы становятся объектом сорокинской деконструкции. Чем дальше едут доктор Платон Ильич и его ямщик Перхуша, тем большие порции абсурда наворачиваются, и мы, читатели, понимаем, что перед нами очередной путь в никуда, единственно возможный «путь» России. Доктор безнадежно запутывается в реальности, которая становится, то звеняще ледяной, то зыбкой и затягивающей, как сугроб. Ясно, что он никуда не доедет, да и ехать некуда, да и не за чем. Ну, а предфинальный трюк с мертвым великаном, на мой взгляд, самая лучшая реинкарнация свифтианского стеба, со времен «Утонувшего великана» Джеймса Балларда.

«Россия — это громадный медведь, который большую часть времени спит. Когда он на миг просыпается, происходят революции, войны и изменения в обществе, влекущие за собой многомиллионные жертвы. Но пока он спит, ему снятся сны, и вот эти сны и есть русская литература», — говорил Владимир Сорокин в одном из интервью.

Что ж, очередной сон этого хтонического медведя можно найти и под обложкой «Метели».



GD Star Rating
loading...
Запись прочитали: 1 929